«Вот этим женщины занимаются каждый день, – размышляла она. – Тысячи женщин. Стряпают и ухаживают за больными, и еще ходят на работу».
Но она не видела, что ее объединяет с этими женщинами, за исключением того общего признака, что у них, как и у нее, по две ноги и руки. Все равно что сказать: «Островитянки южных морей носят в носу кольцо». Просто она занималась сегодня несвойственной ей работой по дому и не получала от этого никакого удовольствия. Это было всего лишь нелепое исключение из правил.
Внезапно послышались медленные шаги; они миновали столовую, потом буфетную. Испугавшись, что это опять доктор Мун, Луэлла подняла взгляд: из буфетной вышла няня. Луэлла подумала, что у нее тоже нездоровый вид.
И верно, едва добравшись до двери кухни, няня пошатнулась и схватилась за ручку, как птица, которая садится на ветку и плотно обхватывает ее когтями. Потом она молча рухнула на пол. В тот же миг зазвонил колокольчик, и Луэлла с облегчением вскочила: это прибыл детский доктор.
– Обморок, только и всего, – заключил он, уложив себе на колени голову девушки. Ее веки дрогнули. – Да, всего лишь обморок.
– Вокруг настоящий лазарет! – в отчаянии хохотнула Луэлла. – Сплошь больные, одна я здорова.
– Она тоже здорова, – чуть помедлив, заверил врач. – Сердце бьется ровно. Просто потеряла сознание.
Луэлла помогла доктору усадить приходившую в себя девушку в кресло, потом поспешила в детскую и склонилась над кроваткой. Спокойно откинула железное боковое ограждение. Жар вроде бы спал – румянца больше не было. Луэлла наклонилась и коснулась щеки сына.
И тут у нее вырвался крик.
IV
Даже после похорон сына Луэлла не могла поверить, что потеряла его. Вернувшись к себе, она стала ходить кругами мимо детской и повторять его имя. Устрашившись собственного горя, она села и уставилась на белую качалку с нарисованным сбоку красным цыпленком.
– Что теперь со мной будет? – шепнула она. – Когда я пойму, что больше не увижу Чака, случится что-то ужасное!
Пока она еще в этом не уверилась. Быть может, стоит дождаться сумерек и няня приведет сына с прогулки. Ей помнилась трагическая сумятица, когда кто-то сказал ей, что Чак умер, но если это так, почему же вся обстановка детской ждет его возвращения, почему все так же лежат на комоде миниатюрные гребень и расческа и что здесь делает она, его мать?
– Миссис Хемпл!
Луэлла подняла глаза. В дверях стоял доктор Мун, понурый и обшарпанный.
– Уходите, – глухо произнесла Луэлла.
– Вы нужны вашему мужу.
– Мне нет до этого дела.
Доктор Мун шагнул в комнату.
– Вы, наверное, не поняли, миссис Хемпл. Он вас звал. У вас ведь теперь никого нет, кроме него.
– Я вас ненавижу, – проговорила она внезапно.
– Как вам угодно. Я ничего не обещал, вы ведь знаете. Я делаю, что могу. Вам станет лучше, если вы осознаете, что вашего ребенка больше нет, вы его никогда не увидите.
Луэлла вскочила на ноги.
– Мой мальчик не умер! Вы лжете! Вы только и делаете, что лжете!
Ее сверкающий взгляд встретился с его глазами и уловил в них странную смесь жестокости и доброты, внушившую ей благоговейный ужас; она сникла и смирилась. Устало и безнадежно она опустила веки.
– Ладно, – признала она усталым голосом. – Моего сына больше нет. И что же мне делать дальше?
– Ваш муж чувствует себя намного лучше. Все, что ему требуется, это отдых и добрая забота. Но вы должны к нему пойти и рассказать, что случилось.
– Вы, наверное, думаете, что помогли ему, – с горечью отозвалась Луэлла.
– Может быть. Он почти здоров.
Почти здоров… Ну вот, ничто больше не привязывает ее к этому дому. Эта часть жизни завершилась – можно ее отбросить, вместе с горестями и заботами, и быть свободной как ветер.
– Я пойду к нему через минуту, – произнесла Луэлла отсутствующим тоном. – Пожалуйста, оставьте меня одну.
Нежеланная тень доктора Муна растаяла во мраке прихожей.
– Я могу уйти, – прошептала Луэлла самой себе. – Жизнь вернула мне свободу в обмен на то, что у меня забрала.
Но только медлить не следует, иначе жизнь снова свяжет ее по рукам и ногам и заставит страдать. Она вызвала носильщика, который обслуживал жильцов дома, и попросила его принести из кладовой ее чемодан. Потом стала вынимать вещи из комода и гардеробного шкафа, стараясь припомнить те, которые принадлежали ей до брака. Ей попались даже два старых платья, входивших в ее приданое, уже немодных и узковатых в талии, и она бросила их в чемодан вместе с прочими. Новая жизнь. Чарльз выздоровел, сына, которого она боготворила и который ей немного докучал, больше нет.
Упаковав чемодан, Луэлла по привычке отправилась в кухню распорядиться насчет обеда. Поговорила с кухаркой про особые блюда для Чарльза и предупредила, что сама обедает вне дома. На миг ее взгляд прилип к миниатюрной кастрюльке, где готовили еду для Чака, и она застыла на месте. Она заглянула в ледник и убедилась, что внутри чисто прибрано. Потом отправилась к Чарльзу. Он опирался на подушки, и сиделка читала ему книгу. Голова у него сделалась почти сплошь белой, серебристо-белой, темные глаза на тонком молодом лице казались огромными.
– Сын болеет? – спросил Чарльз самым обычным голосом.
Луэлла кивнула.
Он помедлил, прикрыл глаза. Потом спросил:
– Он умер?
– Да.
Долгое время Чарльз молчал. Сиделка подошла и положила ладонь ему на лоб. Из его глаз выкатились две большие холодные слезы.
– Я так и знал.
После новой долгой паузы заговорила сиделка:
– Доктор сказал, сегодня, пока еще не зашло солнце, можно повезти его на прогулку. Он нуждается в перемене обстановки.
– Да.
– Я подумала… – Сиделка заколебалась. – Я подумала, миссис Хемпл, вам обоим пошло бы на пользу, если это сделаете вы, а не я.
Луэлла поспешно помотала головой.
– О нет, – сказала она, – сегодня я не в состоянии.
Сиделка смерила ее странным взглядом. Внезапно Луэлле стало жалко Чарльза, она склонилась и ласково поцеловала его в щеку. Потом молча вернулась к себе, надела пальто и шляпу и с чемоданом в руке направилась к парадной двери.
В прихожей Луэлле тут же бросилась в глаза тень. Если миновать ее – будешь свободна. Обойти ее справа или слева или велеть ей убраться с дороги. Но тень упрямо отказывалась сдвинуться с места, и Луэлла, тихонько вскрикнув, опустилась на стул.
– Я думала, вы ушли, – со слезами в голосе сказала она. – Я ведь просила вас уйти.
– Скоро уйду, – отозвался доктор Мун, – но я не хочу, чтобы вы повторили прежнюю ошибку.
– Никакой ошибки я не совершаю – я оставляю позади свои прежние ошибки.
– Вы хотите оставить позади самое себя, но это невозможно. Чем больше вы стараетесь убежать от себя, тем вернее остаетесь собой.
– Но мне необходимо уйти, – яростно возразила она. – Это дом смерти и краха!
– Краха еще не было. Вы только начали.
Луэлла встала.
– Дайте мне пройти.
– Нет.
И тут она сдалась, как бывало каждый раз при их разговорах. Она закрыла лицо руками и заплакала.
– Отправляйтесь обратно и скажите сиделке, что сами повезете мужа на прогулку.
– Не могу.
– Можете.
И снова, посмотрев на доктора Муна, Луэлла поняла, что подчинится. Сознавая, что дух ее сломлен, она подхватила чемодан и направилась обратно.
V
Отчего доктор Мун заимел над ней такую удивительную власть, Луэлла не понимала. Но с течением времени она обнаруживала, что исполняет многие обязанности, прежде бывшие ей ненавистными. Она осталась в доме с Чарльзом, а когда он окончательно поправился, бывала с ним на званых обедах и в театре, но только если он сам выражал такое желание. Кухню она посещала каждый день, с неохотой, но присматривала за домашним хозяйством – сперва из страха, что все вновь пойдет кувырком, а потом по привычке. Причем ее не оставляло чувство, что ее поведение как-то связано с доктором Муном: он словно бы постоянно рассказывал ей что-то важное о жизни или почти рассказывал, но что-то и таил, боясь, что она узнает.
Когда возобновилось их нормальное существование, Чарльз, как заметила Луэлла, сделался не таким нервным. Он расстался с привычкой тереть лицо, и если мир не дарил Луэлле столько радости и счастья, как прежде, на нее нисходило иной раз спокойствие, какого она никогда раньше не испытывала.
И вот в один прекрасный день доктор Мун сказал ей, что уходит.
– Как так, навсегда? – испугалась Луэлла.
– Навсегда.
Был странный миг, когда она не знала, радуется или сожалеет.
– Я вам больше не нужен, – заявил он спокойно. – Вы сами не понимаете, но вы выросли.
Он подошел, сел рядом на диван, взял ее руку.
Луэлла молчала и настороженно слушала.
– Мы договариваемся с детьми о том, что им можно сидеть и наблюдать, но в действии не участвовать. Но если они уже выросли, однако продолжают наблюдать, значит, кто-то должен работать вдвойне, еще и за них, чтобы они могли наслаждаться роскошью и блеском этого мира.
– Но мне хочется роскоши и блеска, – возразила Луэлла. – Это все, что есть хорошего в жизни. Нет ничего порочного в желании, чтобы жизнь не стояла на месте.
– Она и так может не стоять на месте.
– Как?
– Это зависит от вас.
Луэлла удивленно раскрыла глаза.
– Настал ваш черед сделаться средоточием, давать окружающим то, что вы до сих пор только получали. Младшим давать надежность, мужу – покой, старшим – некоторое милосердие. Нужно, чтобы люди, которые на вас работают, могли в вас верить. Нужно не порождать неприятности, а улаживать их, быть терпеливей, чем средний человек, и делать не меньше, чем приходится на твою долю, а чуточку больше. Роскошь и блеск этого мира в ваших руках.
Внезапно доктор Мун оборвал себя.
– Встаньте, – сказал он, – подойдите к зеркалу и скажите, что вы видите.
Луэлла послушно встала и подошла к венецианскому трюмо – покупке, сделанной в медовый месяц.