– Где вы живете? – спросил он. Бронкс, а может, Йонкерс или Олбани… Баффинов залив. Сделать петлю до края света, ехать вечно.
Она заговорила, и завибрировавшие в ее горле слова-жабы[26] разрушили очарование.
– Я с Ист-Хандред тридцать три. Живу там с подругой.
Пока они ждали зеленого сигнала светофора, из соседнего такси выглянул раскрасневшийся мужчина, и мисс Делаханти смерила его надменным взглядом. Мужчина весело сдернул с себя шляпу.
– Чья-то стенографистка![27] – крикнул он. – Ишь ты, какова!
В окне показалась рука и утянула мужчину в темноту салона.
Мисс Делаханти повернулась к Джейкобу, переносицу ее тронула чуть заметная хмурая тень.
– Каждая собака меня знает. Газеты только о нас и пишут, и фотографий – спасу нет.
– Да, трудно вам приходится. Сочувствую.
Она вернулась в мыслях к сегодняшним событиям, о которых как будто не вспоминала уже полчаса.
– Это должно было с ней случиться, мистер. Не вывернешься. Но чтобы в штате Нью-Йорк послали женщину на виселицу? Быть не может.
– Конечно нет.
– Дадут пожизненное. – Слова эти определенно произносила не она, а кто-то другой. Ее лицо было столь безмятежно, что, едва слетев с языка, слова обретали отдельное существование.
– Вы жили с ней вместе?
– Я? В газетах и не то еще прочтете! Да я ведать не ведала, что она мне сестра, покуда ко мне не пришли и не сказали. С самого младенчества с ней не виделась. – Внезапно мисс Делаханти указала на здание универмага, одного из самых больших в мире. – Вот там я работаю. Послезавтра – обратно к своим киркам и лопатам.
– Жара не спадает, – проговорил Джейкоб. – Что, если нам отправиться за город и там пообедать?
Она всмотрелась в Джейкоба. Его глаза выражали деликатность и доброту.
– Хорошо, – ответила она.
Джейкобу было тридцать три. Некогда он обладал многообещающим тенором, но десять лет назад, провалявшись неделю с ларингитом, потерял его. В отчаянии (за которым скрывалось немалое облегчение) он купил во Флориде плантацию и пять лет трудился, превращая ее в поле для гольфа. В 1924 году случился земельный бум, и Джейкоб продал свою недвижимость за восемьсот тысяч долларов.
Подобно многим американцам, он не столько любил вещи, сколько ценил их. Его апатия не имела ничего общего ни со страхом перед жизнью, ни с притворством; это была национальная воинственность, сменившаяся усталостью. Апатия, окрашенная юмором. Не нуждаясь в деньгах, Джейкоб тем не менее полтора года добивался – причем добивался упорно – руки одной из богатейших женщин Америки. Если бы он ее любил или хотя бы сделал вид, свадьба бы состоялась, но он смог принудить себя только к вялому притворству.
Что касается внешности, он был невысок, красив и элегантен. Если им не владела отчаянная апатия, Джейкоб бывал очарователен; окружавшая его толпа знакомых считала, что они лучшие люди Нью-Йорка и проводят время весело, как никто другой. Во время приступов отчаянной апатии Джейкоб напоминал сердито нахохлившуюся белую птицу, от всей души ненавидящую человечество.
Но этой ночью, под летней луной, в садах Боргезе он человечество любил. Луна походила на светящееся яйцо, гладкое и чистое, как лицо сидевшей напротив Дженни Делаханти; соленый ветер, собрав в садах обширных поместий цветочные ароматы, приносил их на лужайку придорожной закусочной. Там и сям в жаркой ночи перемещались, пританцовывая, похожие на эльфов официанты, их черные спины растворялись во мраке, белые манишки выныривали вдруг из самых неожиданных темных углов.
Пили шампанское, и он плел историю, обращаясь к Дженни Делаханти.
– Я никогда не видел подобной вам красавицы, – говорил он, – но, так уж получилось, я люблю иной тип красоты и никоим образом на вас не претендую. Тем не менее прежняя жизнь не для вас. Завтра я устрою вам встречу с Билли Фаррелли, он ставит кинокартину на киностудии «Феймос плейерз» на Лонг-Айленде. Не знаю, правда, оценит ли он вашу красоту: мне до сих пор не случалось никого ему рекомендовать.
По лицу ее не пробежала тень, черты не дрогнули, но в глазах появилась ирония. Подобные байки ей рассказывали не впервые, но на следующий день режиссер не отыскивался. Или она сама проявляла достаточно такта, чтобы не напоминать о данных накануне вечером обещаниях.
– Вы не просто хороши собой, – продолжал Джейкоб, – вы по-настоящему красивы. Все, что вы делаете – то, как берете бокал, как изображаете застенчивость или притворяетесь, будто мне не верите, – все это подтверждает. Если у кого-нибудь хватит ума обратить на вас внимание, вам светит карьера актрисы.
– Мне больше всего нравится Норма Ширер. А вам она как?
По дороге домой, рассекая на автомобиле теплый ночной воздух, она спокойно подставила лицо под поцелуй. Приобняв Дженни, Джейкоб потерся щекой о ее нежную щеку, опустил глаза и долго ее рассматривал.
– Такое прекрасное дитя, – сказал он серьезно.
Дженни ответила ему улыбкой; ее руки небрежно играли лацканами его пиджака.
– Вечер был замечательный, – шепнула она. – Чтоб тебя! Надеюсь, мне не придется больше идти в суд.
– Я тоже надеюсь.
– Разве ты не поцелуешь меня на прощанье?
– Мы проезжаем Грейт-Нек, – сказал он. – Здесь живет множество звезд кино.
– А ты чудила, красавчик.
– Что-что?
Дженни покачала головой и рассмеялась.
– Ты чудила.
Она видела, что он относится к типу, совершенно ей не известному. Он был удивлен и не особенно польщен тем, что его сочли смешным. Она видела: каковы бы ни были его конечные цели, сейчас он ничего от нее не хочет. Дженни Делаханти быстро усваивала уроки; она позволила себе стать нежной, серьезной и безмятежной, как ночь, и, когда катила с Джейкобом по мосту Куинсборо в город, едва не задремала у него на плече.
II
На следующий день Джейкоб позвонил Билли Фаррелли.
– Мне нужно с тобой увидеться. Я нашел одну девушку и хочу, чтобы ты на нее взглянул.
– Черт возьми! Ты сегодня уже третий.
– Это другие третьи, а я первый такой.
– Ладно. Если у нее белая кожа, пусть играет главную роль в картине, которую я начну снимать в пятницу.
– А если без шуток: согласен ее попробовать?
– Я не шучу. Говорю тебе: пусть играет главную роль. Эти мерзкие актрисы у меня вот где сидят. В следующем месяце я собираюсь на Тихоокеанское побережье. Да я лучше пошел бы служить на побегушках у Констанс Талмедж, чем иметь под началом этих юных… – В его голосе прозвучала типично ирландская нота отвращения. – Правда, приводи ее, Джейк. Я ее посмотрю.
Через четыре дня, когда миссис Чойнски в сопровождении двоих помощников шерифа отправилась в Оберн, чтобы провести там весь остаток жизни, Джейкоб повез Дженни через мост на Лонг-Айленд, в «Асторию».
– Тебе нужно будет взять новое имя, – сказал он, – и помни: у тебя нет никакой сестры.
– Я думала об этом. Подумала и об имени: Тутси Дефо.
– Ужас, – засмеялся Джейкоб, – просто ужас.
– Если ты такой умный, придумай сам.
– Как насчет Дженни… Дженни… ну давай же… Дженни Принс?
– Хорошо, это красиво.
Дженни Принс взошла по ступеням киностудии «Феймос плейерз», и Билли Фаррелли, в приступе ирландской мизантропии, назло себе и своей профессии, взял ее на одну из трех главных ролей в картине.
– Все они друг друга стоят, – сказал он Джейкобу. – Черт! Сегодня подберешь ее в канаве, а завтра она уже требует, чтобы ей подавали еду на золоте. Ей-богу, лучше служить на побегушках у Констанс Талмедж, чем иметь под началом гарем вот этих.
– Девушка тебе понравилась?
– Вполне ничего. У нее хороший профиль. Но только все они друг друга стоят.
Джейкоб купил Дженни Принс вечернее платье за сто восемьдесят долларов и в тот же вечер повел ее в «Лидо». Он был доволен собой и взволнован. Оба много смеялись и чувствовали себя счастливыми.
– Можешь поверить, что ты теперь киноактриса? – спросил Джейкоб.
– Может быть, уже завтра меня погонят взашей. Слишком легко все прошло.
– Нет, не в этом дело. Тут помогла… психология. На Билли Фаррелли напало такое настроение. С ним бывает.
– Мне он понравился.
– Он замечательный, – согласился Джейкоб. Однако эти слова напомнили ему о том, что он уже не единственный мужчина, содействующий ее успеху. – Он буйный ирландец, за ним глаз да глаз нужен.
– Я знаю. Когда кто-то хочет за тобой ухлестнуть, это сразу видно.
– Что?
– Я не о том, красавчик, что он хотел за мной ухлестнуть. Но вид у него, если понимаешь, эдакий. – Ее прекрасное лицо исказила многозначительная ухмылка. – Он своего не упустит, это сегодня было заметно.
Они распили бутылку газированного и очень хмельного виноградного сока.
К их столику подошел метрдотель.
– Это мисс Дженни Принс, – сказал Джейкоб. – Она часто будет сюда заглядывать, Лоренцо: только что она подписала крупный контракт с киностудией «Феймос плейерз». Уделяйте ей все возможное внимание.
Когда Лоренцо удалился, Дженни проговорила:
– В жизни не видела таких красивых глаз, как у тебя. – Она старалась, как могла, выказать благодарность. Лицо ее было серьезным и печальным. – Честно, – повторила она, – в жизни таких не видела. Любая девушка обзавидуется.
Джейкоб рассмеялся, однако был растроган. Он легонько тронул ее руку.
– Будь умницей. Не жалей сил, и я стану тобой гордиться… и приятно будет когда-никогда встретиться.
– Мне всегда с тобой приятно. – Глаза Дженни смотрели прямо в его глаза – впились в них. Голос звучал ясно и невыразительно. – Честно, я не шучу насчет твоих глаз. Вечно тебе чудится, будто я подшучиваю. Я хочу отблагодарить тебя за то, что ты для меня сделал.
– Да ладно тебе, ничего я такого не сделал. Просто увидел твое лицо и… не смог оторваться, что, по-моему, вполне естественно.
Появились артисты, и Дженни перевела на них жадный взгляд.