тем давали надежду исправиться. Ивик не сомневалась в том, что виновата -- ноей важно было понять, в чем именно. Чтобы исправить, наконец-то дать Марку то,чего ему не хватает и залатать разрывы, залечить раны, нанесенные их семье.Некоторые священники могли талантливо объяснить, в чем она виновата, и какименно нужно каяться и исправлять. Со временем, правда, надежда на исправлениевсе таяла. Да и логично -- церковь ведь вовсе не учит тому, как улучшить жизнь,как добиться любви. Церковь восстанавливает отношения с Богом, а для этихотношений важно осознание собственной греховности.
Ивик совершенно запуталась.
Онаобнаружила, что может вполне сознательно управлять советами священника. Раньшеона делала это случайно. Если приходила на исповедь с новыми мыслями о своейособой вине, о своей гордыне и плохом отношении к Марку, излагала все это -- тои получала в ответ проповедь о том, как важно справиться с гордыней и как нужнолюбить ближнего.
Если ничего такого не говорила, а просто излагала факты, священник говорилчто-то другое. Например, предлагал ей простить мужа. Это была новая постановкавопроса -- ее не обвиняли, а предлагали простить. Признавали ее моральнуювысоту. Но ей не нужно было прощать -- она и не обвиняла Марка, она во всемвинила себя. От этого не было легче и лучше.
Ивик научилась заранее предвидеть, что скажет тот или иной священник. Все ониговорили что-то умное, мудрое, глубокое -- и все эти советы ни на йоту в итогене приближали ее ни к разрешению проблем, ни хотя бы к умиротворению ивнутреннему покою.
Советовали молиться, обещали молиться за нее -- но молитвы тоже ничего неменяли.
Может быть, думала Ивик, проблемы дейтрийских священников -- в целибате? Как ив наиболее многочисленной конфессии Тримы, в Дейтрийской церкви издавна былпринят целибат. Даже после Катастрофы, когда рождаемость стала принципиальнымвопросом, целибат не отменили. Следование традициям тогда было еще болеепринципиально.
Может быть, священник понятия не имеет о семейной жизни, оттого и не может датьсовета? Ивик пошла в церковь православную в Питере, где работала. На некотороевремя даже практически перешла в Православие, сказавшись бывшей католичкой(увы, но никак нельзя, даже Господа ради, открыть триманцу правду о Дейтросе).Посещала службы, исповедовалась, причащалась. Но вскоре бросила это дело,потому что православные священники оказались ничем не лучше. Если не хуже.Дейтрийские давали оторванные от жизни советы, а православные женатые --советы, построенные на собственном, далеко не идеальном опыте семейной жизни. Изачем? Тогда лучше уж соседку спросить, Туану, вырастившую двенадцать детей и жившуюс мужем душа в душу почти тридцать лет...
Управославных священников еще больше получалось, что она виновата во всем. Ведьона женщина! Женщина должна слушаться мужа, подчиняться. А как она относилась кМарку? В общем, явно не так, как надо.
УДаны все было просто.
--Ха, а чего ты хочешь? Мужик будет по две-три недели жить всухую? Это мы,женщины, еще более-менее можем терпеть, а они... У вас же семьи толком нетиз-за твоих отлучек. У нас с Дэймом, конечно, не лучше... Но чего ты хочешь?Смирись. Он и так много для тебя делает.
Дана была права. Марк знал, конечно, что женится на гэйне, и что все возможно.А если бы ее искалечило, например -- до конца дней ухаживать... Но ведь наТриму она завербовалась сама, по доброй воле. Служила бы в патрульной части --виделись бы постоянно, жила бы дома.
Но с другой стороны -- многие так работают. И живут. Кому-то надо работать и наТриме. Почему не ей?
Ивик долго мучилась. Работу свою она любила, очень любила. Родина, долг к томуже. Это для нее не пустые слова. Но с другой стороны -- семья. Тоже долг. Стретьей стороны, уже поздно что-то менять, надо было раньше думать. С четвертой-- может быть, если она хоть сейчас пожертвует собой -- можно будет что-тоспасти, да хотя бы просто принести это как жертву в искупление... Ивик подаларапорт о переводе на Дейтрос.
Начальство рапорт отклонило. Она нужна на Триме. Ивик где-то внутренневздохнула с облегчением (с ее опытом, образованием -- и снова в обычный,скучный патруль?!) Где-то слегка озлилась на государство -- никакой свободыличности...
Кто-то посоветовал Ивик самой читать побольше духовной литературы -- но и влитературе ничего полезного не нашлось. Ивик как-то вцепилась в книжку просвятую Монику, мать Августина, из триманских отцов. Там, показалось ей, естьответ. Про отношение к мужу. К мужу надо относиться так, как будто он --господин, а ты -- рабыня. Служить, угождать во всем...
(Молиться -- само собой. Все советовали молиться. Книги тоже. Ивик и молилась,притом очень много. Она даже паломничество совершила довольно тяжелое, пешкомпо Медиане, в Килн, на место гибели святого хойта Чейна. Но и молитвы так и непомогали -- ничего не менялось)
Ивик пыталась относиться к Марку "как рабыня". Но ничего неизменилось. Она и так всегда старалась жить для него -- когда была рядом. Как ион -- раньше -- для нее. Она и раньше готовила то, что он любит, делаласюрпризы и старалась угадывать все желания. Она и раньше не спорила с ним и ненастаивала на чем-то -- на чем настаивать было? Что изменилось? Сознание того,что "он господин"? Всего лишь неприятный оттенок мазохизма. Маркникаких ее потуг не заметил. Он никогда не собирался быть"господином".
Ивик все больше казалось, что ее затягивают в невидимый омут. Склок, неприязни,мелочных обид, непонятной собственной вины, непонятных ошибок и полнойневозможности исправить положение, исправиться самой...
На Триме она жила иначе -- надо было выполнять свои обязанности, охранять инаправлять подопечных, выполнять поручения командования. Временами она"отрывалась" - начинала что-то писать. Творчество тогда доставлялоболезненное оглушающее наслаждение -- она переливала на бумагу свою боль. Норезультаты не радовали. Книга о Рейте и Кларене иль Шанти - "Господьживых" - уже вышла, и уже даже стала известной, но Ивик чувствовала, чтобольше ей не подняться на такую высоту. Какая высота? Петли боли захлестывалиее, не давали пошевелиться, не давали поднять голову, и все, что она могланаписать -- о боли, о чувстве вины. Кому это нужно?
Более того, она чувствовала себя виноватой, что пишет, что тратит время написание, в то время как должна непрестанно молиться...
Ивсе же на Триме она вынуждена была прекращать вечное покаяние и молитвы,становиться собой -- опытным офицером, куратором-психологом, гэйной. А потомвозвращалась домой, она по-прежнему возвращалась, почти каждую неделю теперь, итот же самый паровой каток снова проходился по ней, и она была раздавлена,растерзана, и в мозгу шизофренически циркулировали одни и те же мысли: всеплохо -она во всем виновата -- надо больше молиться -- она молится -- но всеравно все плохо -- значит, она молится неправильно и все равно во всемвиновата...
Тогда Ивик совершила новое путешествие в Лайс, в монастырь к хойта, когда-томудрыми словами изменившему ее жизнь. Аллин был необычным хойта. Не похож надругих. Яркий, талантливый, красивый. Не такой мужской красотой, как Кельм,например, или Дэйм. Аллин был -- как мальчик, как вечный юноша, с огромнымисияющими глазами, сквозь которые, мнилось, глядела Вечность. Забавный, легкий,с птичьим голосом и повадками птицы. Он был, думалось ей, Божий человек. Егохотелось увидеть снова. И может быть, как тогда он сказал нечто мудрое,изменившее ее взгляды на жизнь, так и теперь поможет?
Тогда он "разрешил" ей любить Кельма. Ивик не знала, как к этомуотноситься. Может быть, лучше было не позволять себе никаких таких мыслей -- иничего бы не случилось, даже при совместном проживании. Лучше было победитьлюбовь, запретить себе, затолкать ее подальше. Главное -- не признаваться.
Но ведь с другой стороны, с той ситуацией она справилась. А нынешняя если исвязана с ней, то разве что мистически. Марк не из-за этого начал ее предавать.
Ивик побывала у Аллина дважды. Один раз -- сама, второй -- с Кейтой, не такдавно, но поговорить с монахом удалось лишь в первый раз, и то коротко.
Кнему теперь стало трудно пробиться. Аллин был занят. Он много путешествовал, ичисто случайно Ивик застала его в монастыре. Он не работал, собственно,исповедником. Какой-то высокий кряжистый монах долго выспрашивал у Ивик, зачеми почему ей надо именно вот к Аллину, а не к священнику в принципе. Насколько икак они знакомы. Ивик смущалась -- они не были с Аллином знакомы, только черезКейту.
Она его почти и не видела в этот раз -- встретились через решетку. В монастыребыла еще комната для свиданий с решеткой, оставшаяся от времен строгогозатворничества. Голос Аллина показался ей усталым, едва ли не безжизненным. Онзабыл ее ситуацию и ее саму. Ивик рассказала все с самого начала.
--У вас был с этим человеком половой акт? - строго спросил Аллин.
--Да. Один раз. Я уже исповедалась...
Ивик хотела спросить, а в чем разница -- но постеснялась. Она действительно невидела разницы. Вот до этого места, по мнению Аллина -- все не грех, а посленекоего трения, некоего вкладывания ключа в замок -- вся их жизнь становитсягрехом? Непонятно.
Ей было больно от самого присутствия Той. От того, что муж расписывал даже ей,какая Та несчастная -- брошенная, детей нет, одиночество. Вообще оттого, чтомуж любил Ту -- просто вообще любил, и Ивик это знала. Что по сравнению с этимкакие-то телодвижения? Что они меняют? Неужели Бог это воспринимает иначе?
Если настроиться так, что это все равно, что ревность -- нехорошее чувство, тотогда почему бы не позволить ему и интимную жизнь с другой? Если другую можнолюбить так же, как ее, Ивик?
--Я ведь оставила его сразу, отец Аллин. Сразу же ушла. Понимаете, я не хотелапричинять боль мужу.
--Если бы вы не хотели причинять боль Господу... - пробормотал Аллин. Ивикподумала, что дальнейший разговор уже понятен и не имеет смысла. Она -- каквсегда в разговорах с хорошими священниками -- уже ощутила свою вину и