Не устраивай сцену. Следующая картина: я собираю школьный ранец, в нем «Монстер-Манч»[41] и запасная футболка. Выскальзываю из задней двери, прохожу три с лишним километра до бабушкиной квартиры, зимний день быстро угасает. Она открывает мне дверь.
– Не говори им! – умоляю я. Она не кричит на меня за то, что я убежал из дома. Она обнимает меня, смотрит вместе со мной мультипликационный телесериал «Настоящий герой и хозяева вселенной», делает мне горячий шоколад и укладывает спать в свободной комнате. Там пахнет ею.
Меня возвращают к действительности аплодисменты. Все вокруг встают с мест, хлопают, раздаются крики «браво» – овация. Я не шевелюсь. Не смею. Пусть думают, что мы с бабушкой плохо воспитаны.
Только когда публика начинает доставать из-под кресел свои вещи, мне удается посадить бабушку прямо. Голова у нее свешивается на грудь, но нельзя сказать, что она выглядит такой уж мертвой. Женщина слева пытается пройти мимо меня, но я отказываюсь двигаться, и ей приходится пробираться к другому проходу.
У одного из выходов из зала замечаю Лиз. Она машет мне, и я чувствую, что смотрю на нее, как неумелый волокита, скованный нерешительностью.
– Ты идешь, Стивен? – кричит Лиз. Определенно в ее голосе есть нечто такое, что не передать словами. Приглашение. Призыв. – Не стесняйся и бери с собой бабушку!
Не делай этого.
– Ее подвезут домой, – слышу я свой голос, который разносится над толпой гораздо громче, чем голос актера, игравшего Призрака. Что ж, это правда, не так ли? Я могу позвонить в похоронное бюро из бара, если придется. Не смешно, Стивен.
– Круто! Подождем тебя на улице.
Я смотрю на тело. Последний шанс.
– Пока, бабушка. – Я целую ее в щеку, которая теплее, чем рука, вот так – и убираюсь из зрительного зала к чертям, налетая голенями на сиденья. Боюсь, что Лиз с друзьями уйдет.
Оборачиваюсь. Один из служителей похлопывает бабушку по плечу. Она медленно валится и ударяется лбом о спинку кресла впереди с такой силой, что изо рта вполне могут выпасть зубные протезы.
И тогда я бегу.
Евмениды [благожелательные дамы]Адам Л. Дж. Нэвилл
Единственное, что в первый день на новой работе, в логистической конторе центра «Агри-Тех», понравилось Джейсону, была Электра и ее длинные ноги. В следующие два месяца его восхищение превратилось в одержимость, от которой он страдал по будням с утра и до конца рабочего дня.
Всякий раз, глядя вслед Электре, уходившей от его стола, Джейсон впадал в гипнотический транс. Всякий раз, как его неуправляемое внимание сосредотачивалось на ее ногах, казалось, что она только это и делает, вечно движется от него, дразня, и в этом было больше мучения, чем приятного.
Электра была единственным лучом света во мраке его жизни, единственным развлечением в рабочее время, которое он приветствовал. Работа в центре уничтожала последние следы его индивидуальности, она, казалось, должна была рассеять надежды на что-то лучшее в жизни, но он втайне трепетал в предвкушении очередного рабочего дня, сулившего верную встречу с нею, надушенной, со вкусом накрашенной, тихой, практически немой, двигавшейся с шуршанием шелка среди письменных столов и серых металлических стеллажей; с сиреной на высоких каблуках, порождавших свою странную музыку стуком по бетонному полу проходов или большим гудронированным пространствам, предназначенным для машин, под вечно серым небом.
Весь рабочий день Джейсона проходил в огромном, но малолюдном «логистическом центре», через который проходили двигатели и запчасти для сельскохозяйственных машин. Здесь же располагался скромный кабинет Джейсона. Саллет-на-Тренте, город, приютивший «Агри-Тех», находился на севере центральных районов Англии, не совсем в «Черной стране»[42], не совсем в Стаффордшире, но отчасти и там, и там, но, как считалось, ни к тому, ни к другому не относился. Саллет-на-Тренте, или Салли, не имел ни географического, ни культурного, ни политического значения. Он не мог похвастаться общественной жизнью или достопримечательностями, привлекавшими туристов. Город с примыкающей к нему местностью были своего рода антиматерией и застряли у пересечения новых скоростных магистралей, по которым люди проносились мимо.
Пять лет назад Джейсон окончил университет и мечтал стать журналистом в Лондоне, но попал в другое мертвое место сразу за трассой М25, которое могло бы находиться в Бакингемшире. Оттуда он переехал в Саллет-на-Тренте и в первую же неделю после переезда понял, что здесь еще хуже. Ему казалось, жизнь должна бессмысленно пройти среди дорог с двусторонним движением, металлических заборов, жутковато-тихих промышленных зон, белых фургонов, новых домов, выстроенных на железнодорожных насыпях и похожих на склады розничных торговых центров размером с футбольное поле, торгующих товарами для домашних животных, холодильниками, стиральными машинами, электрическими и газовыми плитами и так далее.
Джейсон обнаружил, что жизнь в таких городах, как Саллет-на-Тренте, представляет собой полную противоположность той, которая могла бы привлекать, вовлекать или воодушевлять человека. Такие города предлагали своим обитателям существование, а не возможность достичь чего-либо существенного, и вследствие этого оставались безжизненными. Джейсон также обнаружил, что рабочие места создавались и занимались в них обычно людьми, лишенными воображения.
В Салли на Джейсона навалились апатия и вялость, обычные для таких мест. Временами ему хотелось закричать, истерически расхохотаться, сломать, что попадется под руку. Чем дольше он жил в Салли, тем сильнее напоминал себе наряженную в дешевый костюм обезьяну, заключенную в клетку или в тесное и замусоренное пространство с бетонными полами и стенами; забытого примата, изолированного от себе подобных, без конца шлепающего себя по лицу широкой безволосой ладонью.
Чтобы не дать мозгу умереть без впечатлений, оставалось лишь заказывать в Интернете книги. Джейсон терпеливо читал их в свободное время, стремился познать себя и понять, как выбраться из сложившейся жизненной ситуации. Это чтение было попыткой защитить от ветра пламя, горевшее в нем три года во время учебы в университете. Во что он превратится, со страхом думал Джейсон, если этот огонек погаснет? Вероятно, в человека, который забудет свое прошлое.
В Салли, как и на прежней работе, сотрудниками Джейсона были большей частью мужчины, удручающе обыкновенные, но циничные, немногословные, все интересы которых ограничивались футболом, машинами, бытовой электроникой, компьютерными играми и выпивкой. Любой, даже самый короткий разговор на работе приводил Джейсона в уныние, порожденное смертельной скукой.
Сетевые сайты знакомств могли предложить лишь восемь одиноких женщин, находящихся в географической доступности, сведения их биографий доверия не внушали. Романтические возможности, которые бы могли облегчить его угнетающее одиночество, оказались скудны. Жительницы Салли, казалось, выходят замуж рано, а матерями становятся еще раньше. Только Электра казалась не такой, как остальные. Что же она за человек и что здесь делает? Не могло быть сомнений, что она училась и после школы, недавно окончила учебное заведение и, вероятно, у нее уже кто-то есть.
Всякий раз, встречая ее во время обеденного перерыва, – она сидела на одной из лавочек, расставленных вокруг склада на лужайке, пересеченной неасфальтированными дорожками, – Джейсон тщательно выбирал темы, исключающие упоминание о мужчинах в ее жизни. Признайся она в существовании таковых, его реакция была бы столь эмоциональна, что он не смог бы скрыть своего огорчения. Пока же она не упоминала о мужчине в своей жизни – Гэзе, Бэзе, Найджеле, Энтони, Леоне, Джее или Сти, – и Джейсон мог без помех принимать желаемое за действительное. Даже невинный вопрос о товарах, имеющихся на складе, заданный у стола Электры одним из сотрудников, вызывал у Джейсона до того сильный приступ ревности, что у него кружилась голова.
Вероятно, Электра была религиозна и берегла себя. Думать так позволяло то, что из украшений она носила только крестик из белого золота. Джейсон думал, что готов перейти в любую веру, лишь бы быть с нею.
В обществе Джейсона, когда он подсаживался к ней во время обеденных перерывов, она отвечала односложно, полуулыбалась, сама ни о чем не спрашивала, и у него часто возникало подозрение, что Электра о нем того же мнения, что и остальные сотрудники, и что его попытки завязать общение с нею ее тяготят. Иногда он подозревал, что Электра, в лучшем случае, просто его терпит.
Когда Джейсон сидел рядом с нею, голова у него переполнялась кровью, и он говорил глупости, делал замечания столь безжизненные и непривлекательные, что единственным подходящим средством от них казалось направленное на себя членовредительство. Электра накручивала на палец прядь волос, достававших ей до плеч, затем своими зелеными глазами внимательно рассматривала палец с накрученными на него волосами; она не нервничала, но и не была вполне раскованной, всегда сидела, положив ногу на ногу, полосатая юбка открывала колени, одна туфля с высоким каблуком покачивалась, держась на пальцах ноги.
Он настолько потерял голову от этой девушки, что в последний день своего испытательного срока набрался мужества пригласить ее. Пока Электра заваривала чай для всей конторы, Джейсон прошел вместе с нею в кухню, открыл зачем-то дверцу холодильника и сказал:
– Может, сходим куда-нибудь вместе?
После этого вопроса в кухне сгустилось молчание, как будто сам воздух превратился в желе, тогда как пространство между его ушами заполнил шум, какой стоит в подземном туннеле, когда в нем движутся товарные составы. Джейсон, собирая разбежавшиеся мысли, пытался вспомнить заранее отрепетированную реплику, которая позволила бы выйти из затруднительного положения.