Я замер и посмотрел вниз.
Неужели я цел?
Неужели то, что называло себя Лебедем, исчезло?
В этом переулке не было движущихся машин, и я понятия не имел, сколько может быть времени. Знал только, что сейчас поздняя ночь. У меня было странное ощущение, что я нахожусь на сцене. В реальном ли мире я находился? Или меня перенесли в какой-то параллельный, дьявольский? Уж не призрак ли я какой-нибудь, своего рода актер в жутком спектакле?
Я чувствовал на теле холодную как лед речную воду. Одежда еще не просохла, и ветер холодил мне кожу.
И тот же голос сказал:
– Идем… – Я хотел упасть на колени, рыдая и умоляя.
Но Тень двинулась мимо меня по переулку к реке, и я отвел от нее глаза, как прежде. Вид Горгоны превращал человека в камень. Вид Лебедя мог привести к гораздо, гораздо более печальным последствиям.
Я снова пошел за ним, опустив голову и глядя на движение подола его плаща. Я слышал звук, похожий на странное хныканье испуганного ребенка.
Лебедь сказал:
– Тихо. – И я понял, что это хнычу я.
Я сразу умолк.
– Скажи мне, Элтон, – продолжал Лебедь, идя впереди. Склонив голову, я ловил каждое его слово так же жадно, как осужденный, ожидающий помилования. – Какое мясо вкуснее? Мясо ягненка или волка? – Я не хотел обдумывать неявные смыслы этого вопроса, мне лишь хотелось, чтобы он остался доволен моим ответом.
– Мясо ягненка?
– Нет, Элтон. Ты ошибаешься. – Я снова захныкал, но Лебедь, по-видимому, этого не заметил.
– Мясо волка слаще. И я скажу тебе почему. – Мы повернули за темные здания, отгораживавшие нас от реки. Я видел неоновые огни, отражавшиеся впереди от влажной мостовой. Я не смел взглянуть на идущего впереди Лебедя.
– Ягненок сосет мать-овцу, – продолжал Лебедь все тем же душераздирающим басом. – Мать питается от земли и от того, что растет на земле. И это сладкое, Элтон. Да, это может быть сладким. Но… ох, волк. Он охотится на ягненка, убивает его и ест его мясо и пьет его кровь. И ужас ягненка – в этой крови и в этом мясе. Так что разве ты не согласен, Элтон, что кровь и мясо волка – того, кто охотится на ягненка, – гораздо слаще? – Мы дошли до здания, которое своими неоновыми огнями отражалось в воде. В луже у моих ног отражалась красная неоновая вывеска. Она была перевернута, и сначала мне показалось, что она написана на иностранном языке. Потом я понял: «Ресторан Можжевельник».
– Зайдем сюда, – сказал Лебедь, остановившись.
Я тоже остановился.
Его тень затемняла неоновую вывеску в лужице, чуть подернутой рябью. Сначала я подумал, что он – или оно – собирается пойти дальше. Я пошел было вперед, но сразу остановился.
Лебедь не сдвинулся с места.
Но что-то случилось с его тенью.
Рябь на луже усилилась, хотя ветра не было. Когда рябь пропала вовсе, я понял, что с существом, взявшим меня, по сути, в плен, что-то случилось. Я по-прежнему не мог его как следует рассмотреть, но видел краем глаза его самого, а также его отражение в луже. Лебедь изменился. Он как-то сжался и теперь вовсе не был значительно больше обычного мужчины – теперь мой спаситель стал вполне обычного роста.
– Возьми меня за руку, – сказал он, и я увидел протянутую ко мне руку Тени, отразившуюся в луже. В тот момент я испытал примерно то же, что и на мосту через Тайн, когда оказалось, что я забираюсь на каменный парапет и готовлюсь нырнуть. Мой инстинктивный ужас перед Лебедем, должно быть, лишил меня сил и воли. По крайней мере, мне казалось, что надо держаться подальше от этой руки, упасть на колени прямо в этой освещенной светом неоновой вывески луже. Но так же, как я не по собственной воле забрался на каменный парапет, я не по собственной воле подал руку Тени, и то маленькое и хнычущее, что было мной, но также и не мной, смирилось в момент соприкосновения наших рук с тем, что я точно обречен.
Но я не умер.
Я знал, что Лебедь взял мою руку, знал, что он сжал ее, но – как бы это объяснить? – физического ощущения контакта не было вовсе. Мою руку схватили и внешне, и внутренне, но так, что я не могу описать. Поэтому, когда Лебедь двинулся вперед, он потянул меня за собой, и это было так же верно, как если бы я был на поводке. И как боязливый ребенок, смертельно боящийся гнева родителя, я быстро восстановил расстояние между нами и пошел, опустив голову, так что тянуть меня ему не было необходимости.
Стеклянная дверь здания с громким стуком распахнулась, и мы вошли. Теперь краем глаза я видел, что мы вошли в ярко освещенный бар. Внутренний голос подсказывал мне, что Лебедь мог бы принести сюда с собой великую тьму, но предпочел обойтись без этого. Огоньки мигали, где-то перегорела лампочка, и кто-то сказал: «Черт!» Выложенный плиткой пол подо мной был в трещинах и пятнах. Из радиоприемника доносилась незнакомая рок-музыка. Я сознавал, что за столиками с покрытием из формайки[53] сидят склонившиеся фигуры. Лебедь прошел в угол и сел спиной к остальным. Все еще держа его за руку, я послушно сел рядом. Его черный плащ растекся по скамье рядом со мной, как жидкость, и мне показалось, что вот сейчас он закапает с ее краев на пол.
– Какое слово я ищу? – спросил мужской голос откуда-то сзади.
– «Педики»? – ответил другой.
– Да нет же, господи. Американское слово, обозначающее мужчин, которые держатся за руки.
– Мужчин? Нет, это не мужчины. Нет, слово, которое ты ищешь, – «геи».
– Геи? Они тебе кажутся счастливыми? Мне не кажутся. Если хочешь знать мое мнение, они выглядят жалкими.
– Голубые, вот какое слово.
– Не-а. Гомики. Вот какое.
– Эй, вы двое! Каким словом называют людей вроде вас?
Ответа не последовало, и первый голос сказал:
– Думаю, словом «глухие»! – Остальные посетители бара засмеялись.
Вдруг рядом со мной кто-то появился. Я повернулся и увидел молодого человека в фартуке, официанта. Его лицо побелело, как будто из него откачали кровь.
– Послушайте, – тихо сказал он, едва шевеля губами. – Я приму у вас заказ, если хотите. Но послушайте моего совета, лучше уходите. Я знаю, каковы эти ребята. – Я хотел заговорить, но не мог. Почему этот официант не отреагировал так, как мужчина в комбинезоне у съезда на Ботл-Бэнк отреагировал на моего спутника? Вероятно, тот сделался менее устрашающим.
– Я серьезно, слышите? Вам и вашему приятелю лучше бы уйти. Я не вызываю полицию, – продолжал официант. – Это будет третий раз на этой неделе, и я потеряю лицензию. Лучше вам уйти отсюда…
– Оставь их в покое, – произнес первый голос, я не видел, кому он принадлежал. – Да что с тобой такое? Не видишь, что ли, что голубки хотят побыть с глазу на глаз? – Послышался шум отодвигаемых стульев.
– Не говорите потом, что я вас не предупреждал, – простонал официант и скрылся.
Я закрыл глаза. Не оставалось сомнений, что к нам сзади приближается несколько человек.
– Знаете, что я вам скажу? – сказал еще один голос. – Почему бы вам не показать, как это делается?
– Да, мы знаем, как это бывает у парня с девчонкой.
– И как у девчонки с девчонкой, – хихикая, добавил новый голос.
– Да, и это тоже. Но парень с парнем – это что-то другое. Почему бы не показать нам, как это делается? – Я не знал, сколько их там собралось, но знал, что теперь они стоят совсем рядом.
– Думаю, вы двое столько долбили друг друга, что оглохли. – Послышалось нетерпеливое шарканье.
– Лучше отвечайте. Дурная манера не отвечать, когда с вами разговаривают. – Послышались смешки.
– Эй, ты! Большой мужик в гомосексуальном черном! Повернись, когда я с тобой разговариваю… – Мне на плечо опустилась тяжелая рука, а Лебедь в этот момент мою левую руку выпустил. Вернее, я почувствовал, что его рука не выпустила мою, а рассеялась. Лебедь стал медленно поворачиваться лицом к собравшимся.
Кто-то громко втянул губами воздух, имитируя звук, сопровождающий поцелуй.
Кто-то сказал:
– Вашу мать…
Когда поднялся крик, я сжался так, что голова оказалась почти на коленях, и заткнул пальцами уши.
Лебедя рядом со мной больше не было.
Послышался звон разбитого стекла, крики не прекращались.
Скамья, на которой я сидел, сотрясалась, но я только старался сжаться сильнее.
Что-то перелетело через меня и упало на стол, возле которого я сидел. Что-то разбилось, и музыка, взвизгнув, прекратилась. Сверху на меня посыпались искры, я стал смахивать их с волос, затем сел по-прежнему, желая проснуться или оказаться где-нибудь в другом месте. Где угодно, но только не тут, где угодно, но только не сейчас. Кто-то, находившийся рядом со мной, хрипел, будто его душат, что-то мокрое и теплое плеснуло мне на руки. Я продолжал зажимать ими уши, не желая слышать, не желая быть частью этого ада, разразившегося в баре.
Теперь кричал лишь один человек, но таким тонким голоском, так пронзительно и в таком ужасе, что я не мог понять, это кричит мужчина или женщина. Каждый этот крик сопровождался таким звуком, как будто разрывают что-то мокрое. Дюйм за дюймом. Это был грубый звук, но также почему-то и непристойно сокровенный. Потом этот визг перешел в безумное бормотание «Боже, о боже», которое я не хотел более слушать. Я молился, чтобы это прекратилось, но это продолжалось и продолжалось.
Понятия не имею, сколько это длилось, но когда наконец закончилось, я понял, что раскачиваюсь взад-вперед, как маленький ребенок, пытающийся успокоиться. Я перестал раскачиваться и осторожно вынул пальцы из ушей.
Позади меня хрустнуло разбитое стекло.
Я вздрогнул, но, прежде чем успел зажать уши, Лебедь сказал:
– Открой глаза и посмотри на стол. – Все лампы дневного света на потолке были разбиты, кроме одной, но она давала достаточно света, чтобы я мог увидеть перед собой поблескивавшую алую лужу, в которой выделялись осколки. Я не смел посмотреть по сторонам, но понимал, что бар полностью разгромлен.
– Опусти руки в кровь, Элтон. – Я сделал, как мне было велено, и по столу, покрытому формайкой, пошла рябь. Я слышал, как жидкость капала с его краев на пол.