Сегодня Марина передает мне пакет документов, который официально подтверждает мое американское право зарабатывать невыгодные российские рубли. Место нашего делового саммита выбрала она сама, потому что мне, по большому счету, плевать, где купить ей салат цезарь и чашку кофе.
Вручив Добби кредитку и хозяйское благословение, прыгаю в такси и еду к месту назначенной встречи.
Мой фейковый каминг-аут* работает исправно: Марина вдумчиво посвящает меня в возможные сложности ведения дел в России без малейшего намека на то, что хочет пошариться у меня в штанах. Немного раздражает, что она пытается выдвинуть для меня стул и слишком настаивает, чтобы разделить счет, но я терплю. Все-таки, геи в России — существа мало изученные.
Когда разговоры о делах исчерпывают себя, забираю цветы из-за стойки, и мы направляемся в сторону гардеробной: я с букетом в руках, Марина — без. Забавное зрелище.
— Это для Юджина? — понимающе качает головой.
— Угу. — мычу.
— Красивые.
Все, блядь, для моего занудного медвежонка.
— Гас? — удивленно восклицает знакомый голос, едва я подхожу к стойке.
Блядь, ну за что мне это?
— Здравствуй, Ирина. — поворачиваюсь к родительнице матрешки, которая так старательно водит по мне глазами вверх и вниз, словно красит валиком стену. За ее спиной возвышается здоровый медведь, напоминающий мне какого-то героя из комиксов.
Глазной валик перемещается на притаившуюся за моим плечом Марину и начинает красить быстрее.
— Вижу, ты без моей дочери не скучаешь, — роняет Ирина на своем хреновом английском.
— Скучать некогда, — соглашаюсь, немного отступая в сторону. — Знакомьтесь, это моя коллега Марина.
Коллега Марина, выйдя из-за моей спины, начинает что-то приветливо шпарить по-русски, а Ирина внимательно ее изучает, словно собирается нарисовать фоторобот.
Ситуация, конечно, дурацкая, но оправдываться перед будущей тещей я не собираюсь. Один раз проявишь слабохарактерность, потом за каждый чих остаток жизни извиняться придется.
— Всего хорошего. — говорю. — Пойду. У меня еще со Славой большие планы сегодня.
Мне в спину несется насмешливое фырканье, и в голове отчего-то возникает лицо Юджина, заявляющего о том, что подобное поведение по отношению к будущему родственнику — моветон.
В ответ я совершаю еще больший моветон: достаю средний палец и мысленно тычу им Ирине в лицо. И мне вдруг становится совершенно плевать, что обо мне думают матрешкины родственники. Все, что имеет значение: это я и она. Мне и не нужно быть частью их семьи — мы со Сла-вой создадим собственную.
Распрощавшись с Мариной, вызываю такси и набираю матрешке. Часы показывают половину седьмого, и я до собравшихся во рту слюней предвкушаю, как снова вдохну ее запах.
Гудок. Гудок. Хер.
Впихиваю на сидение пахучий веник и испытываю дежавю. В прошлый раз, когда я вот так же вез цветы матрешке, для меня все закончилось сердечным апперкотом. Только вот теперь я знаю, что все это чушь. Я сам настолько ослеп от ревности, что забыл о главном: истинная любовь всегда подразумевает доверие.
Выхожу из такси около матрешкиного дома и разглядываю окно третьего этажа. Свет горит. Прекрасно. Ни малейшего шанса, что это Ирина забыла его потушить — она и в отцовском доме в Нью-Йорке как одержимая выключателями щелкала. Значит, матрешка дома.
Снова набираю ее номер, и снова слышу в ответ бесполезные гудки. Вот зря российское КГБ недооценивает настойчивость американского ЦРУ.
Набираю код домофона, который хранится в моем телефоне со времен прошлый московских каникул, и поднимаюсь на третий этаж. Остановившись около двери с номером тридцать пять, деликатно стучусь. Пока жду ответной реакции с противоположной стороны, вспоминаю, что забыл букет в такси. Плевать. Когда мы помиримся, я матрешке сотню таких веников куплю.
Жду секунду, три, пять — в ответ тишина. Знаю, что Слава дома — Гаса-младшего не обманешь. Он близость своей розовощекой подружки на раз-два считывает.
Стучусь снова — и снова нулевой эффект. Вот же тигрица упрямая.
У меня на этот случай есть безотказное средство. Срабатывало дважды, и, надеюсь, сейчас не подведет.
Набираю в грудь побольше воздуха, начиная громко и с чувством фальшивить:
— Rossiya svyashchennaya nasha derzhava, Rossiya svyashchennaya nasha strana…
Сложные русские буквы эхом разносятся по подъезду, и за дверью мгновенно слышится топот ног.
Официально: выучить российский гимн — это самая полезная вещь, которую я совершил за последний год.
Дверь распахивается и на пороге появляется кошачья мордочка Славы. Глаза зареванные, на щеках темные разводы, но взгляд сверкает яростью.
— Чего тебе? — рявкает, оскалив белые клыки. — Не задался вечер с Мариной?
Блядь.
А я еще Ирине на день рождения последний макбук хотел подарить. Вот хрен ей теперь. Куплю асус.
Матрешка пытается захлопнуть перед моим носом дверь, но я, рискуя столкнуться нос к носу с российской медициной, просовываю в имеющийся зазор ногу.
— Поговорим, матрешка. — проталкиваюсь внутрь квартиры. — Ты как раз, как я погляжу, в колготках.
Глава 33
Слава
Малфой проталкивается в квартиру, наполняя прихожую свежестью зимней Москвы, а ноздри — своим чертовым запахом, от которого слабеют колени.
Быстро окидывает взглядом мой противоречивый прикид: мешковатую футболку с хрюшками и кружевные колготки от Волфорд, за который модница Эвелина казнила бы меня без приговора, и глубоко вздыхает.
Но сейчас мне плевать. Наплевать даже на то, что Гас видит меня такой зареванной. Понятия не имею, чего я вообще ждала от этого вечера. Наверное, чуда. Что за ужином Малфой произнесет какое-нибудь заклинание, стирающее память, и я забуду, что в течение двух недель его одноглазый мутант лазил там, где не следует, и мы снова будем счастливы. К счастью, мама Ирина вовремя спустила меня с небес на землю. Оказывается, этот циничный гад ужинал с какой-то вейлой в ресторане, а потом трансгрессировал ко мне. Больно и тошно. Не прощу.
— Стой, где стоишь, Малфой. — командую, шмыгая носом. Не слишком грозно получается, ну и пусть. Сегодня позволю себе быть слабой. У меня, в конце концов, жизнь порушилась — любимый конченным мудаком оказался. Я устала корчить из себя Чудо-женщину, которой все не по чем.
— У тебя есть минута, чтобы сказать все, что хотел, а потом выметайся.
Делая вид, что размышляет над моими словами, Гас задумчиво потирает челюсть, а затем наклоняется и начинает расшнуровывать ботинки.
— Ты что, не слышишь меня? — раздраженно топаю ногой в пушистом тапке. — Я не приглашала тебя войти.
Не обращая внимания на мои истеричный вопли, Гас скидывает с ног обувь и уверенно шагает ко мне. Молча обвивает ручищей мою талию и тащит за собой в кухню. Упираюсь пятками в паркет и брыкаюсь, пытаясь вырваться, но гаденыш слишком силен.
— Это, черт подери, ни в какие ворота не лезет. — отскакиваю от него, когда захват ослабевает. — Ты что себе позволяешь? Ты на моей территории, между прочим, и я требую, чтобы ты ушел.
— Может быть, на помощь кого-нибудь позовешь? — заботливо осведомляется Гас, приваливаясь к обеденному столу. — Маму, например? Хотя, боюсь, она сейчас слишком занята тем, что трескает капрезе и портит жизнь своей дочери.
Каков наглец. Не были тапки такими мягкими, запустила бы одним Малфою в голову.
— Ты смеешь обвинять маму в том, что сообщила мне о твоем блядстве? С чего она вообще должна тебя покрывать?
Сейчас я напоминаю себе банку с забродившими огурцами: готова взорваться в любую минуту. Аж тело вибрирует и руки дрожат. Даже не помню, когда была настолько вне себя. Гас же, напротив, выглядит спокойным и собранным, пока изучает меня глазами. И за это я ненавижу его еще больше. Что я агонизирую от боли, а он выглядит как Далай Лама под транквилизаторами.
— Мне и не нужно, чтобы Ирина меня покрывала. — говорит негромко. — Достаточно было бы того, чтобы она не выдумывала того, чего не было. У меня был деловой ужин с Мариной. Это с ней ты видела меня в "Краснодаре", и это ее шарф ты нашла в кресле в моем номере.
Марина. Снова это идиотское имя.
— Деловой ужин? — язвительно фыркаю. — И что вы обсуждали? Анальные пробки?
— Я открываю филиал в Москве. — игнорируя мою злобную ремарку, сообщает Гас. — Марина помогала мне с бюрократической волокитой. За деньги, разумеется.
Даже мой гнев сбавляет громкость от неожиданности.
— Филиал? — переспрашиваю, растерянно моргая. — Здесь? Но… для чего?
— Не могу бросить бизнес. — пожав плечами, Гас отрывается от стола и выпрямляется. — Но и уехать тоже не могу.
Я хочу звучать твердо, но голос дребезжит как попавшая в стакан монета:
— Почему ты не можешь?
Ненавижу себя за то, что несмотря на сжигающие боль и ярость, я так жду его ответа. Как будто мне не все равно, что он там скажет своим красивым лживым ртом.
Говнюк подходит ко мне вплотную и заглядывает в глаза:
— Не могу ехать, потому что здесь осталось мое сердце.
В его взгляде столько нежности и тепла, что под их давлением крышка с трехлитровой банки с соленьями слетает, огурцы со свистом взмывают в воздух, а железная леди Слава начинает визжать:
— А где было твое сердце, когда ты развлекался со всеми этими разукрашенными бобрихами? Когда я просила тебя выслушать меня? Когда просила мне доверять? Где, мать твою, было твое сердце?
Гас наклоняется ближе, что я могу разглядеть несуществующие поры на красивом лице и сжимает руками мои плечи.
— Я был не прав, матрешка. Прости меня. Пожалуйста.
Должно быть, сейчас я напоминаю дуршлаг: из глаз и из носа хлещут слезы. Кажется, они текут даже изо рта вместе со всхлипываниями. Обычно, когда говорят «прости» становится легче. Мне ни черта не легче.
— Ты все испортил! Я думала, мы поженимся…я думала у нас с тобой все по настоящему…Пятеро детей… Слизерин и Гриффиндор навсегда… а ты… ненавижу тебя.