— А вот вы уже третий раз смотрите представление, и не заплатили не сантима!
Толпа зашикала на господина с красной ленточкой в петлице и бесцеремонно выдавила его наружу.
— Вот что, Гурин, я тебе кладу франк, — сказал Петр Иванович артисту и бросил серебряную монетку в шляпу, — а ты сворачивай свой балаган.
— Ой! — хрипло охнул Артемий Иванович, никак не ожидавший увидеть здесь Рачковского в это время. — Я не могу свернуть балаган. У меня сейчас самая публика пойдет.
— А тебе не стыдно?
— А чего стыдно? Я ж не Сукки и не Мерлатти, мне есть надобно. А вы меня со службы прогнали. А если вы об мадам Бернар радеете, то «Фигаро» сегодня написала, что она только за первое представление восемь тысяч пиастров заработала. Так что от нее не убудет. А мне за мое искусство одни медяки кладут.
— Да какое это искусство, это ж нищенство! А нищенство, если ты знаешь, статьей 274 и другими Уголовного кодекса запрещено.
— Как это запрещено?! Да их к Новому году вон сколько в Париж набилось. Хоть бы кого арестовали! На всех публики не хватает, только на самых талантливых.
— Пошли. — Рачковский сгреб шляпу с медяками и решительно протолкался сквозь толпу наружу.
— Петр Иванович, погодите! — Гурин бросился следом.
Рачковский свернул на ле Пелетье и молча шел впереди, пока не остановился у дверей небольшого кафе.
— Деньги-то отдайте мои! — проворчал Гурин, усаживаясь с Петром Ивановичем за стол.
— Сколько тут? — Рачковский вернул ему шляпу.
— Пять франков и еще четыре су. А за вчерашний день я двадцать франков заработал!
— Недурно, — присвистнул Петр Иванович. — Видать, зря я собрался тебя обратно на службу взять. При таких барышах кто ж пойдет агентом служить. Ты и от наградных за Женеву теперь, небось, откажешься?
Артемий Иванович обмер.
— А вам тоже наградные заплатили? — наконец спросил он.
— Заплатили. И еще чином губернского секретаря наградили, с Анной третьей степени впридачу.
— А Бинта с Милевским тоже наградили?
— По полторы тыщи франков на брата.
— А мне триста? — сиплым голосом спросил Артемий Иванович.
— А три тысячи не хочешь?
— Три тысячи! — вскричал Гурин. — И вы их мне, конечно же, не дадите?
— Нет. Ты же сбежал.
— Я не сбегал. Вы сами меня выгнали.
— А что мне еще оставалось делать? Ты чуть не провалил всю операцию в Женеве, ты лишил меня внутреннего агента в самый нужный момент, когда народовольцы планируют убийство великого князя Николая Николаевича!
— Я же не специально! Эта сука Березовская меня еще раньше раскрыла, и как раз когда Бинт с Милевским в типографии орудовали, заодно с остальными меня убить пыталась! Я не мог оставаться больше внутренним агентом. Когда бы не Шульц, они бы меня и убили.
— О Шульце с твоей Березовской я и хотел тебе сказать. Мой агент в Цюрихе, вынужденный из-за тебя переехать в Женеву и следить за Березовской с Посудкиным, сообщил несколько дней назад, что эта парочка, спраздновав свадьбу на всю русскую колонию, отбыла в сопровождении Шульца в Париж, чтобы убить здесь Николая Николаевича. Агент следил за ними до Дижона, где они исчезли из виду.
— Как это свадебку?! Фанни что — за Посудкина вышла?! А как же я?!
— А ты должен будешь их опознать, поскольку ты единственный, кто знает их и Шульца в лицо.
— Боже, как она могла! Моя Фанни — за этого Посудкина…
— Хватит причитать! Эта Березовская с Посудкиным тебя убить пытались. А теперь едут — даже скорее они уже здесь, — убить великого князя. Ну, что замолк? Если ты не хочешь — мотай обратно на бульвар, издавай последние вздохи дальше! Твое место еще не занято.
— А как вы узнали, Петр Иванович, что меня на Итальянском бульваре искать надо? — спросил вдруг Гурин, побледнев. — Ведь я живу совсем в другом месте, и вы ко мне заходили — ведь это вы были, я знаю. Ни консьержка, ни хозяйка не знают, куда я хожу зарабатывать деньги.
— Да весь Париж знает, где тебя искать, поскольку тут только две русских примечательности — Кобельков да ты. Ты выбрал самое удачное место, за три дня мимо тебя половина Парижа протопталась.
— Они не великого князя едут убивать, Петр Иванович. Они меня едут убивать. И именно потому, — Артемий Иванович вдруг просветлел лицом, — Фанни за Посудкина вышла, чтобы он меня убил! А вовсе не потому, что он ей больше меня нравится!
— Да брось, кому ты нужен! А впрочем, нужен. Ты и мне нужен, и Отечеству. Отечество вот тебе три тысячи франков отвалило. Вот и родственники тебя сегодня в консульстве разыскивали.
— Какие еще родственники?! У меня нет родственников. Я, слава Богу, сирота.
— Высокий такой мужчина с молодой женщиной.
— Они уже здесь! Это они! Это Посудкин с Фанни!
— Да какой это Посудкин! Что я, петербургского купчину от нигилиста не отличу! Вот он и карточку оставил, просил тебе передать, если я найду. — Рачковский достал из портмоне визитку и протянул ее Гурину. — Так что зайди-ка ты сегодня к ним после нашего разговора, они тут поблизости в «Отеле Рюс» на рю Друо поселились. Но вернемся к делу.
— А когда я три тысячи получу?
— На вот, держи. — Рачковский положил на мрамор перед Артемием Ивановичем дешевую, оклеенную коленкором коробочку, в которой оказался перстень, недорогой, хотя и золотой, с огромным аметистом, который издали всегда можно было принять за алмаз индийского раджи.
— Что это? — изумился Артемий Иванович. — И почему здесь написано «За полезная?»
— Где я тебе в Париже русского гравера найду? Это награда тебе, по личному указанию господина Дурново мною заказанная. Стоит двести франков. Остальные наградные буду выдавать тебе частями по мере твоих успехов в обнаружении Посудкина и Березовской.
— А чего их обнаруживать? Пойдите в галерею Лафитт, Фанни туда первым делом понесется. А заложить его — больше двадцати не дадут. — Артемий Иванович тяжело вздохнул и положил перстень в карман пальто. — А это что?
— Билет. Тебе на сегодняшний вечер. Все приличные люди будут на балах или в театрах, а ты чем хуже? Я в тот вечер, когда Бинт с Милевским в Женеве типографию громили, с женой на премьере был в Новом цирке, стоящая вещь.
— А что за представление-то хоть? — Артемий Иванович взял билет, заполненный привычной рукой кассира, с обозначенным на нем именем: «M. de Gurin».
— Le Grenouillère.
— «Лягушатня»? Вы издеваетесь, Петр Иванович? Такого спектакля не может быть! А я, может быть, при помощи своего лягушачьего пруда вас года на три от женевской эмиграции избавил! А чего билет-то всего за два франка и на галерею?
— Что же мне — тебе за пять франков в ложу покупать? Я сам за два ходил. А на сегодня так вообще билетов нет. Завтра днем приедешь в консульство, доложишься, как и где мы будем с тобой, сладкий мой, искать нашего Посудкина с твоей Фанни.
— Но Петр Иванович, как я в таком-то виде в приличное место пойду?
— Пойдешь сейчас к родственнику своему… Как он — Синебрюхов? Нижебрюхов? К Нижебрюхову. Он тебя приоденет, не сомневаюсь. У него цепка ниже брюха висит часовая — полтора фунта весом. Ну, счастливо тебе вечером отдохнуть. И про Посудкина не забывай. Он все-таки на твоей Фанни женился. Думаю — в поезде.
Рачковский покинул кафе, а Артемий Иванович еще некоторое время сидел за столом, представляя Фанни в поезде с Посудкиным. Но как он ни старался вообразить себе отвратительную сцену между ними, почему-то в голове его возникал вполне приличный образ выходящей под ручку с Посудкиным Фанни Березовской, которая говорит своему — тьфу… — мужу, держащему в руках небольшой саквояж, полный бомб и револьверов: «Берем фиакр и едем на бульвары. Сейчас он испустит у нас последний вздох».
Артемию Ивановичу стало по-настоящему страшно. Где же укрыться? Домой нельзя, если Рачковский его нашел, то и эти его тоже смогут найти. Да можно и не успеть доехать, может они его уже на выходе из кафе за дверью дожидаются. Надо к Нижебрюхову бежать, тут по Россини до его гостиницы всего несколько минут.
Гурин осторожно выглянул за дверь и, не увидев знакомых фигур, быстро перебежал улицу на другую сторону. Пробежав два квартала, он свернул направо за угол и еще через минуту нырнул в стеклянные двери «Отеля де Рюс» на углу с Итальянским бульваром. Кельнер услужливо посадил его в подъемную машину и отправил на второй этаж, где Нижебрюхов снимал апартаменты. Богатый петербургский купец Аполлон Петрович Нижебрюхов был дальним родственником Артемия Ивановича. Вернее, даже не родственником — дядя Артемия Ивановича по матери, Кондрат Поросятьев, женился на родной сестре Нижебрюхова Софье, когда помер ее муж прапорщик Крылов. Артемию Ивановичу не довелось видеть прапорщика, но говорили, что он был огромного роста, и в поросятьевском доме даже показывали гостям круглую вмятину в дверной притолоке, оставленную его головой. Вместе с безутешной вдовой Поросятьеву досталась падчерица Дарья двух лет от роду, которая со временем и статью, и костью, и рассуждением пошла в отчима, отчего тот души в ней не чаял и даже убедил сестру с мужем, чтобы они помолвили с Дарьей своего единственного сына Артемия. Свадьбы так и не случилось, а когда родители Артемия Ивановича несчастливо окончили дни свои, оставив его полным сиротой, Нижебрюхов принял в нем участие и определил его сперва учителем рисования в городское Петергофское училище, а после мученической смерти Государя императора — в заграничные агенты Священной дружины. Нижебрюхов наверняка приютит его хотя бы на несколько дней.
— Ага, вот и дорогой племянничек! — Здоровый, с ярким румянцем на щеках и большой бородой, Нижебрюхов раскинул приветственно руки и блеснул толстой часовой цепью на брюхе. — Ну, заходи, коль пришел. Что же ты свинья, с Дарьей-то так обходишься не по-людски? Она же нареченная твоя. Вот и из Женевы она писала, что ты с ней знаться не хочешь, все с каким-то отребьем дела водишь, и в Париже она тебя на днях встретила, так ты сделал вид, что ее не признаешь. Она сюда на медицинский факультет уж полгода как перевелась, мог бы и зайти по-родственному.