— Оставьте при себе свои дурацкие рассказы и глупые анекдоты, мистер Крапперс, — грубо оборвала его американка. — Лейтенант Беллинджер, не возьмете ли вы на себя роль распорядителя и не узнаете ли у пассажиров, кто что умеет и желает показать?
— Я покажу комические тени на стене с помощью пальцев, — объявил лейтенант Ноппс.
— Ты что, мы же не у мадам Ирздон! — наклонился к нему Беллинджер.
— Да я разное могу! Собаку, например, или зайца.
— Леди и джентльмены, лейтенант Ноппс покажет комические тени, — объявил Беллинджер. — А по окончании особая часть будет продолжена в курительной.
— Мистер Стиринг споет оду бухгалтерии собственного сочинения и подведет годовой баланс в стихах, — возвестил он, перейдя к капитанскому столу. — Мистер Ашуэлл исполнит куплеты полковника Калверли из комической оперы «Пейшенс». А мисс Алиса Мур споет ирландскую песню про Св. Патрика и гадюку.
— У меня был знакомый джентльмен, — сказал Фаберовскому Мактарк, — который угробил состояние, доставшееся ему по наследству, чтобы завести в Ирландию гадюк. Но у него ничего не вышло.
— Не тот ли это джентльмен, который любил путешествовать зимой?
— Он самый, — расцвел шотландец.
— Мистер Крапперс, как я понимаю, вы выступите с лекцией? — продолжал свой обход лейтенант Беллинджер. — Вам нужно музыкальное сопровождение?
— Я не буду ничего читать.
— Жаль, я бы с удовольствием послушал ваши рассказы и анекдоты. А вы, мистер Мактарк?
— Я бы мог сыграть вам песню собственного сочинения. Она называется «Пожар в нитроглицериновом цеху», но я не взял свою волынку и вынужден воздержаться.
— Может, а капелла?
— Идите к черту!
— А вы, мистер Фаберовский?
— А я мог бы изобразить веселого лудильщика, околачивающегося у чужого забора, но у меня это никогда хорошо не получалось. Кэбмены всегда смеялись над моими потугами. Впрочем, как и лудильщики всегда смеялись, когда я изображал кэбменов. Я бы подпел мисс Мур, хотя у меня нет голоса и я не знаю слов, но если честно, лейтенант, в моем нынешнем состоянии я могу изобразить только чревовещателя, который старается удерживать слова и все остальное внутри себя.
Еще несколько человек выразили готовность продекламировать комические рассказы, и концерт был объявлен открытым. Сперва произошла некоторая заминка, поскольку никто не решался начать первым, но в конце концов по старшинству это право было предоставлено Ашуэллу, а аккомпанировать взялись миссис Стиринг и мисс Кери, которым Молли Дуайер пришлось уступить место за пианино.
— Прошу не судить меня строго, джентльмены, — сказал банкир. — Я скромный американец, а не Ричард Темпл и не Уолтер Браун.
И он итальянским речитативом стал исполнять песенку из салливановской «Пейшенс»[1], в которой полковник Калверли перечислял достоинства, необходимые настоящему драгуну: богатство царя и семейную гордость арагонских грандов, силу проклятия Мефистофеля и безрассудность рубаки лорда Уотерфорда, чванливость Родерика Чизхольма, выведшего свой клан против англичан, и проницательность Паддингтонского Поллаки — этот куплет Ашуэлл выбрал специально ради Фаберовского, — грацию одалиски, возлежащей на диване, стартегический гений Цезаря или Ганнибала, опыт сэра Гарнета в побивании канибалов, остроту Гамлета, щепотку Скитальца, чуть-чуть от байроновского Манфреда, от берлингтонского бидля, от ричардсоновского шоу, от мистера Микобера и от мадам Тюссо.
— Да-да-да-да-да-да-да! — невзыскательная публика подхватила веселый припев, а после наградила Ашуэлла бурными аплодисментами.
За банкиром к пианино вышла Алиса Мур, и Фаберовский, сдерживая тошноту, последовал за ней. Пела Алиса очень хорошо, но недолго. Оборвав песню на полуслове и с трудом улыбнувшись поляку, она быстро удалилась в каюту.
Теперь Молли Дуайер удалось, наконец, вытеснить миссис Стиринг и мисс Кери, и она уселась за клавиатуру сама. Набрав в грудь воздуха, она торжествующе взглянула на Фаберовского, севшего на чье-то чужое кресло за столом близ пианино, и ударила по клавишам.
У моего ковбоя
Есть маленькая штучка.
Вот беда, вот беда –
Маленькая штучка.
Дам бросило в краску, и даже мужчинам стало как-то неудобно. Казалась, что довольная собой донельзя американка просто не понимает, о чем она поет. Но уже после первого куплета Молли Дуайер взвизгнула неестественно, и ко всеобщему облегчению тоже ретировалась из обеденного зала.
— Пожалуй, побегу за ней, — сказал Фаберовскому Мактарк. — Как бы они там снова не сцепились.
И он ушел, а поляк выбрался из кресла и спросил у Ашуэлла, всегда ли тот участвует в подобных концертах.
— Всякий раз, когда пересекаю Атлантику.
— И досиживаете до конца?
— Непременно. Обычно я один и досиживаю.
— На месте пароходной компании я бы наградил вас знаком «Почетный уайтстарец». А вот я, пожалуй, пойду на палубу.
— Только не повторите подвиг Барбура.
Фаберовский вышел к парадной лестнице и поднялся наверх. Сделав несколько неуверенных шагов по качающейся прогулочной палубе, он вцепился в гудевший от ветра стальной трос леера. Дождь прекратился, но ледяной ветер пробирал сквозь сюртук до самых костей, обдавая солеными брызгами. Зато тошнота слегка отступила, и стало даже как-то легче дышать. Рев океана в темноте был ужасающим, но еще страшнее был вой ветра в снастях над головой. Поляк поднял голову и увидел круглую луну, которая, казалось, хаотически болтается в несущихся на восток с бешеной скоростью драных облаках, словно привязанный к верхушке мачты желтый светящийся шар. Глаза Фаберовского постепенно привыкли к темноте, и он стал различать гигантские волны, вздымавшиеся вокруг «Адриатика». Дрожа всем узким длинным телом, пароход задирал нос почти к самой луне, а потом проваливался в черную бездну, содрогаясь от удара о волны. Затем он вновь вздымал из океана к небу нос, и вспененная вода перекатывала по горбатой штормовой палубе, с шумом прокатываясь по променадам до самой кормы.
— Ну, как вам нравится ночное море? — на прогулочной палубе показался капитан Парселл, которому наскучило сидеть в душном салоне. — Летом оно еще и светится. Правда, летом и пассажиры весь день торчат на палубе или дремлют в шезлонгах, а не забиваются в каюты.
— Никак не ожидал, что в снастях так воет ветер, — ответил Фаберовский.
— У меня была однажды пассажирка, которая всерьез утверждала, что видит, как дребезжат от ветра кольца Сатурна, и слышит скрежет небесных сфер. Хотите чаю? А то я утомился сидеть в салоне. Лейтенант Ноппс так нагрузился и стал показывать тенями такие штуки, что мне пришлось затушить свечку.
Фаберовский не стал отказываться, и капитан впустил его к себе в каюту, что находилась сразу за рулевой рубкой. В просторной комнате, служившей по совместительству штурманской, стояли два кожаных дивана и огромный стол с картой, расстеленной на нем и прижатой латунными грузиками. Парселл вызвал своего стюарда и велел принести чаю себе и гостю.
— Судя по фамилии, вы, мистер Фаберовский, русский? — спросил он, когда был принесен чай. — В молодости я часто бывал в России, в Архангельске. А в Крымскую войну доставлял провиант и амуницию для нашей армии в Севастополе. У меня даже фотография есть.
Он показал поляку на пожелтевшую фотографию на стене, на которой с трудом можно было разглядеть молодого, похожего на татарина Парселла у беленой стены какого-то домишки, и мачты кораблей вдали в дымке Балаклавской бухты.
— А рядом висит хронометр, который мне преподнесли судовладельцы за спасение их судна вместе с грузом золота. Это было, когда меня поймали в Марселе при объявлении Французской республики.
— Говорят, что лет шесть назад на борту нашего «Адриатика» пытались провезти в Англию динамит? — спросил Фаберовский, останавливаясь напротив хронометра.
— Это была утка, пущенная несколькими американскими утренними газетами, — отмахнулся Парселл. — Мне рассказывал об этом капитан Дженнингс, который тогда командовал «Адриатиком». Он просто разрешил в Нью-Йорке двум таможенным детективам провести осмотр трюма на предмет контрабанды, а уж газеты раструбили об этом Бог весть что. Не представляю, как вообще протащить динамит через английскую таможню. Разве что нажраться сдинамитом.
Осмотр всех фотографий, которыми была увешана каюта капитана, занял почти полчаса. Когда чай был выпит, а фотографии почтительно изучены, Парселл сказал, что пора вернуться к пассажирам, и они покинули каюту. Капитан проследовал вниз прямо в зал, а Фаберовский заглянул в гостиную. Здесь было пусто, только в дальнем углу на диване, положив ноги на стол, сидел Ашуэлл и что-то увлеченно рассказывал доктору Мэю. Увидев поляка, он призывно помахал ему рукой, приглашая составить им с доктором компанию.
— Что интересного было на концерте, пока я отсутствовал? — спросил Фаберовский.
— Годовой баланс в стихах так и не был до конца подведен, — сказал Ашуэлл. — Мистеру Стирингу стало дурно, и мне пришлось отвести его в каюту. А как обстоят дела на палубе?
— Видал морского змея.
— В самом деле!? — изумился доктор Мэй.
— Вылез с траурной ленточкой в зубах и спрашивает: «Скоро там Крапперс-то выйдет? У меня к нему наиважнейшее дело».
— Мистер Крапперс очень обиделся, когда мистер Ашуэлл предложил ему поехать на открывшиеся этим летом в Трансваале золотые россыпи по реке Комати и пообещал дать ему несколько полезных советов, — сказал доктор. — Он не стал больше ни с кем разговаривать и ушел.
— Так и не захотел слушать мои советы, — хмыкнул банкир. — А мог бы тоже стать миллионером. Я как раз рассказываю доктору Мэю, как были открыты алмазные копи в Кимберли. Мы с братцем Томасом тогда искали алмазы недалеко от Колесбергского холма, когда прошел слух, что повар «Партии красноколпачников», этих балбесов с сынком колесбергского магистрата Ростоуна во главе, нашел на ферме братьев Де-Бирс здоровый алмаз чуть не с грецкий орех. Я слышал много историй о том, чего этого повара понесло ночью из ростоунского лагеря на холм — и все они чушь. В действительности при них состояло несколько бурских девиц, и с одной из них он решил уединится там в кустах, повздорив с остальными. Эта девица так скребла ногами, что нарыла большой алмаз, в котором было восемьдесят карат. Ростоун пытался это дело скрыть от остальных старателей в окрестностях, но разве девицы могут держать язык за зубами! Мы с братом на волах рванули туда и успели сделать заявки на самые лакомые участки.