— Да ты белены объелась, Любовь Максимовна! Какое тут может быть удовлетворение! Он же великий князь! Нам его гусары летом в Царском всю малину переломают — вот и все удовлетворение!
— Весь в папашу! Тот жену из дома выгнал, чтобы с балериной сожительствовать, а этот порядочных людей даже на парижских улицах грязью готов забрызгать.
— Так грязи ведь все равно, парижская она или петербургская — везде лежит.
— Молчи, дурак! Вон, Софьи Ивановны супруг сразу бы к великому князю пошел и продвижения по службе бы получил, или денюжку какую хотя бы! А ты готов перед всяким высокородным дураком кланяться, который на тебя плюнет и милостиво разотрет!
— Да муж Софьи Ивановны проходимец!
— А ты — непроходимый болван! Покупай мне теперь новую эгретку. И не за полтора франка, а за три, с десятью перьями!
— Приятно встретить на чужбине своих соотечественников, — вмешался Артемий Иванович, который наконец-таки дожевал булку и стряхнул крошки со штанов.
Оба супруга вздрогнули и замолкли.
— Позвольте представиться: Гурин, Артемий Иванович.
— Статский советник Дергунов.
— Вы в Париже по делу или для собственного удовольствия?
— В отпуску для поправки здоровья.
— Это вы где же лечились — в Виши или в Спа?
— В Ментоне и Ницце были, а сейчас возвращаемся домой. А вы?
— А мы здесь в Париже служим-с.
Супруги испуганно переглянулись.
— Я невольно слышал ваш разговор, — сказал Артемий Иванович. — Ну, то что вы про великого князя говорили. Хочу вам настоятельно порекомендовать сделать кое-что. На бульваре Сен-Дени у самых ворот есть магазин, называется «Бережливый самаритянин». В нашем Отечестве этот магазин мало известный, потому что наши компатриоты оказываются там, только если их туда пригласят. Там вы себе новую эгретку можете купить не за три, не за полтора франка, а всего за шестьдесят пять сантимов.
— Со сколькими перьями? — обреченно спросил Аким Мартынович.
— С пятью, надо полагать. Сколько вы еще намерены пробыть в Париже?
— Неделю еще.
— Я вам серьезно говорю, непременно зайдите в этот магазин, иначе потом в Петербурге будете горько жалеть об этом.
— И кого нам там спросить? Вас?
— Вы туда приходите, вам все скажут.
— Ой, Аким Мартынович! — встрепенулась вдруг Любовь Максимовна. — Нам сходить. Северный вокзал.
Супруги поспешно раскланялись с Артемием Ивановичем и покинули омнибус. До него донеслись слова Дергунова, помогавшего жене слезть с площадки на тротуар:
— Я же говорил тебе, что нельзя трепать языком где ни попадя! Теперь надо идти на бульвар Сен-Дени к воротам, разыскивать там этого проклятого «Самаритянина».
— Но может быть там действительно магазин! — виновато оправдывалась супруга.
— Какой магазин! Там тайный кабинет Третьего отделения. Там этот Гурин и сидит, как паук. В Париже слова нельзя произнести, чтобы его не услышали кому следует.
— И мы пойдем?
— Конечно пойдем. Повинную голову топор не берет.
Омнибус тронулся, и уже через десять минут Артемий Иванович слезал на рю Риволи. У входа в бульонную Дюваля его уже дожидался Бинт.
— Что случилось? — спросил Артемий Иванович у француза.
— Идите быстро обедать — и в кофейню, мы вас все уже там ждем.
Артемий Иванович взял при входе карту, всучил ее подошедшей к столику официантке в длинном белом фартуке и торопливо поглотил принесенную тарелку супа и мясо с картофелем. Оставив на столе двадцать сантимов чаевых, он бросился к кассе, заплатил за обед и спустя минуту был уже в кафе. Его коллеги сидели на террасе под мокрым полосатым тентом и терпеливо мерзли, несмотря на расставленные жаровни.
— Я, Петр Иванович, придумал, как нам Посудкина с Березовской изловить, — Владимиров уселся напротив Рачковского. — Как бы они ни конспирировались, она непременно отправится в магазин. И не куда-нибудь, а на рю Сен-Дени в «Бережливого самаритянина».
— С чего вдруг?
— Потому что она знает, что ни в каком другом магазине Парижа невозможно за столь малые деньги купить столь качественный товар, — голосом приказчика произнес по-французски Артемий Иванович.
— Да кто ей такую глупость сказал?
— Я-с, — Артемий Иванович галантерейно поклонился всем присутствующим. — Каждый вечер ей это твердил. Так что я могу сделать там засаду и предать их вам в руки.
— А какой хозяину этого «Самаритянина» резон позволять тебе у него засаду устраивать?
— А я к нему приказчиком пристроюсь на время. В свое время в этот магазин я был для практики купцом Нижебрюховым определен, когда еще не подвизался на стезе политического сыска. Так что галантерейное дело я знаю. Я сегодня утром туда заходил, хозяин согласен, ведь ему жалованье мне платить не надо, потому что на жалованьи я у вас состою, Петр Иванович.
— Кофе будешь? — спросил вместо ответа Рачковский. — Сегодня Бинт платит.
— Но почему, мсье?! — вспыхнул Бинт.
— А сто франков, обещанные тому, кто найдет Посудкина и Березовскую?
— Он их нашел?! — изумился Артемий Иванович.
— На Монмартре, — сказал француз. — В доме 24 по рю Мон-Сени. Они зарегистрировались под именем супругов Маркс. Я сообщил хозяйке, что эти люди подозреваются в том, что являются германскими шпионами.
— И она поверила в шпионов? — недоверчиво спросил один из французских филеров, Риан.
— А как не поверить? Вчера военный министр обедал там на Монмартре в «Черном коте». Я ей сказал, что как раз за Буланже они и охотятся. Хозяйка даже вспомнила, что договаривался о квартире для ее новых жильцов немец со шрамами на лице.
— Наверное, это Шульц был, — предположил Артемий Иванович.
— Не знаю, он ей не представлялся. Но хозяйка согласилась спрятать в сарае на дворе человека, который сможет опознать в ее постояльцах германцев.
— Я не пойду, — сразу же отрезал Артемий Иванович.
— А кто еще? — всплеснул руками Бинт. — Кто это может сделать еще кроме вас, мсье Гурин? Я-то видел Посудкина один раз, когда он ломился ко мне в дверь на Монбриллан, а эту фурию, можно сказать, и не видел — она сразу же ткнула мне в глаз зонтиком.
— Действовать будем так, — сказал Рачковский. — Вы поедете сейчас к Монмартру на Колинкур, оставите фиакры внизу и подниметесь по Мон-Сени наверх пешком. Мсье Риан известит хозяйку, и она спрячет мсье Гурина в сарае, а затем под каким-нибудь благовидным предлогом заставит кого-нибудь из квартирантов выглянуть во двор из окна или даже спуститься вниз. Если они и Посудкин с Березовской — одни и те же люди, мы установим за ними наблюдение. Может, поляк обнаружится, может и немец.
— Да, конечно, я спрячусь в сарай, — в голосе Артемия Ивановича послышалась слеза. — А Посудкин увидит меня из окна, пока я буду перебегать через двор. А если не увидит, то Фанни меня унюхает. У нее на меня чутье. А как только они меня обнаружат, то тут же и убьют.
— Это б славно было, если бы они тебя убивать принялись, — усмехнулся Рачковский. — Мы бы их тут же и повязали. Кстати, Бинт, на случай стрельбы езжайте все-таки с ними, если начнется стрельба — сразу в полицию. Вдруг они там не услышат. Это какой участок?
— Комиссар сидит прямо в полицейской части на пляс Данкур.
— Там могут и не услышать. Там и паровозы гудят, да и расстояние не такое уж малое.
— Вы только и ждете, как от меня избавиться, — Артемий Иванович нащупал у себя в нагрудном кармане флягу с коньяком.
— Зато мы тебе похороны по первому разряду организуем. На Пер-Лашез.
— Увольте. Хочу в Псков, в свой фамильный склеп.
— Полно! Какой у тебя может быть фамильный склеп?
— А вы постройте, Петр Иванович. Кажется, довольно я потрудился на благо вас и Отечества. Наградные зажали, даже забыться от такой жизни не на что. Вот на них склеп и постройте. И чтоб был гранитный, с бронзовым венком, и чтоб было написано: «Иждивением З. А. Д. П. спасителю великого князя Николая Николаевича Младшего». — Артемий Иванович молниеносным движением достал флягу, свернул крышку и хлебнул обжигающей жидкости.
— Поехали, чего тянуть-то. Все равно от вас склепа не дождешься.
На угол улиц Мон-Сени и Коленкур филеры прибыли на двух фиакрах. Бинт остался внутри, поставив озябшие ноги на медную грелку, а Артемий Иванович с Продеусом и Рианом вылезли под хлынувший дождь и стали карабкаться вверх на холм по крутой булыжной мостовой, стараясь держаться подальше от вонючего потока, стекавшего посреди улицы.
— Чего вы за мной идете хвостом? — бурчал про себя Артемий Иванович, оглядываясь на шедших сзади Продеуса и Риана. — Меня и без вас застрелят. А вы берегите свои драгоценные жизни, они еще Петру Ивановичу понадобится. Он ваши наградные не зажилил, вам будет, на что склеп делать. Хоть по правде и не за что.
Дойдя до угла с Сен-Винсент, он бегло осмотрелся. Справа была каменная ограда, за которой мок под дождем голый сад, слева торчал вросший в склон кособокий оштукатуренный дом, помнивший еще времена Генриха Наваррского.
— Тут, что ли? — спросил у подошедшего Риана Артемий Иванович, кивнув на дом, и, не дожидаясь ответа, решительно вошел в калитку. Оказавшись в тесном дворике, он пнул ногой пустое ведро и громко крикнул: «Посудкин! Скотина! Стреляй, или я сам тебя убью!»
Вместо Посудкина с револьвером к Артемию Ивановичу из сарая вышла хозяйка с топором в одной руке, тощей обезглавленной курицей в другой, да еще и кривая на один глаз. Двумя страшными ударами курицей по морде она вышибла Артемия Ивановича обратно на улицу.
— Что, Гурин, уже бьют?! — крикнул Продеус, увидев окровавленного коллегу. Вдвоем с Рианом они бросились на штурм, но вернулись очень скоро.
— Их сейчас нет дома, — сказал Продеус. — Они недавно кудысь пошли. Надо быстро осмотреть их комнаты.
— Я к этой бешеной курице не пойду!
— Риан все уладил с ней. Нечего было так врываться. Здесь нравы простые.
Продеус ухватил Артемия Ивановича за рукав и поволок за собой, а Риан остался караулить под дождем на перекрестке, чтобы в случае появления квартирантов успеть известить об этом. Хозяйка, подозрительно косясь на Артемия Ивановича единственным глазом, провела их по крутой лестнице наверх и открыла своим ключом дверь. Пахло здесь так, словно комнату не проветривали со времен последнего свидания Генриха со своей возлюбленной. Казалось, отодвинь рассохшийся шкаф от стены и стряхни паутину, и увидишь на облезшей штукатурке надпись углем: «Сволочь ты, Габрюша, опять не пришла. Еще раз не придешь — велю отрубить голову. Твой Анри». И внизу — серебряным карандаш