— Это почему это по второму?!
— По первому, матушка, по первому. Сейчас в один момент в мешок и в церковь на рю Дарю. Видала, какие у них там подвалы — самое место для застенков. Повесят на дыбу — и ты им все расскажешь. Ой, вот и господин Гурин!
— Господа Дергуновы? — нарочито начальственным тоном обратился к ним Артемий Иванович, покачивая своим страшным латунным крючком на резиновом шнуре словно кадилом. — Я вам когда велел явиться?
— Но вы же не называли точной даты! — забормотал Аким Мартынович, опасливо поглядывая на пенсажюп. Нет, он, конечно, подозревал, что эта блестящая страсть в руках Гурина — не новая патентованная дыба, а обычный поддергиватель для юбок вроде того, что носила его супруга, но у той они не походили до такой степени на инструменты дантиста или акушера. — Вы же так неясно сказали…
— Я-то может и неясно сказал, не то что ваша супруга про великого князя Николая Николаевича, — не мог же я вас при французах унижать. Но вы-то меня отлично поняли! Сколько при вас денег, господин Дергунов?
— Немного…
— Но хватит на билет до Марселя?
— Почему до Марселя?
— Потому что туда заходят корабли Добровольного флота, возящие арестантов. На Сахалин. Зачем вам лишний крюк делать через Петербург.
За спиной Артемия Ивановича истерично взвизгнули, он обернулся и тут на шее у него повисла Фанни Березовская с сияющими от слез глазами. Артемий Иванович мгновенно нащупал взглядом поверх плеча Фанни Льва Посудкина, стоявшего шагах в десяти от них у отдела мужской галантереи с длинными егеровскими кальсонами в руках. Вытянувшееся лицо и отвисшая челюсть свидетельствовали о крайней степени его изумления.
— Похудел-то как! — всхлипывала Фанни, обливаясь слезами и покрывая лицо Артемия Ивановича поцелуями.
Посудкин растерянно опустил руки с кальсонами и расплылся в дурацкой, но искренней улыбке. Артемий Иванович обернулся к Дергуновым, которые совсем уже ничего не понимали, и сказал им, грозно щелкая пенсажюпом:
— Я отпускаю вас с миром. Идите, можете даже чего-нибудь купить себе. Но ни слова больше никогда никому ни о великом князе Николае Николаевиче, ни о нашей здесь встрече. Иначе вам же будет хуже.
— Не волнуйтесь, я все понял, — обрадовался Дергунов. — Мы с женой будем немы как рыбы.
И супруги поспешили прочь из магазина.
— Но откуда?! — спросила Фанни, когда Артемий Иванович сумел отцепить ее от своей шеи и всучил ей свой платок — вытереть слезы. — Ты же погиб!
— Да, Артемий Иванович! — поддержал Березовскую подошедший Посудкин. — Мы же тебя похоронили!
— Знаете, что? — сказал Артемий Иванович, чувствуя, что мысли у него в голове безнадежно путаются. — Идите на ту сторону улицы в кафе и ждите меня там, я сейчас приду.
Посудкин увел беспрестанно оглядывавшуюся Фанни в кафе, а Артемий Иванович зашел на склад, выпил свое молоко, даже не притронувшись к булке с ветчиной, сказал Гастону, что больше не придет и вышел в зал.
«Что же делать? — лихорадочно соображал он, глядя через окно на улицу. — Надо бы послать мальчишку в кафе к Продеусу с Рианом, чтобы они установили наблюдение за Фанни, а самому исчезнуть. Но только они сразу заподозрят неладное, начнут искать меня в магазине, а потом непременно заметят слежку. Оторвутся — и ищи их свищи, будут снова по домам свиданий шляться. Выйдет хуже чем у Бинта. За такое Петр Иванович мне ухи оборвет, а то и вовсе выгонит. А вдруг это ловушка? И все это задумано заранее Шульцем? Как это сказал Рачковский: „Было бы славно, если бы они тебя укокошили“. С кем бы посоветоваться?»
Артемий Иванович вернулся к прилавку.
— А ведь в Женеве она говорила мне о любви, Гастон!
— Мадам по-прежнему любит вас, мсье, — ответил тот. — Это же сразу видно.
— А ее муж?
— Брак и любовь — это разные вещи, мсье Гурин. Уж поверьте мне.
— Ха-ха! А и вправду. На коврике…
Артемий Иванович решительно отправился через улицу в кафе, повторяя про себя, как заклинание «марьяж и амур». Он сразу отыскал глазами Продеуса и Риана, сидевших в дальнем стороне от входа у самого окна, и видел, как те напряглись, готовые вскочить по первому же знаку. Артемий Иванович сделал успокаивающий жест и подсел за столик к Посудкину, который почему-то сидел один.
— Ку-ку! — сказал Артемий Иванович. — А Фанни-то где?
— Разревелась тут на радостях, — ответил Лёв Посудкин. — Теперь пошла в уборную, причепуриваться. А ты и вправду похудел, Артемий Иванович.
— Да и ты не разъелся.
— Разъешься тут при такой дороговизне! Коньяку будешь? — Посудкин поднял бутылку.
— Наливай, — Артемий Иванович придвинул к нему свою пустую рюмку.
— Давай выпьем не за нашу встречу — это когда Фанечка вернется, — а за наше с Фанечкой супружество, — сказал Лёв, поднимая рюмку. — Ты ж главного не знаешь: мы с Фанни все-таки оженились. У тебя, честно говоря, и не было никаких шансов.
Выпили не чокаясь.
— Ну, какой из тебя муж? — сказал Посудкин благодушно, ставя рюмку обратно.
— А из тебя какой? — с обидой спросил Артемий Иванович.
— Хороший, — смутился Посудкин. — Понимаешь, моя жена так была потрясена твоей смертью, что просила повременить, пока мы не отомстим за тебя. Мы же чего с ней сюда приехали? — Посудкин наклонился к уху Артемия Ивановича. — Совершать покушение на великого князя Николая Николаевича. А ты, как я понял, тоже насчет него планы имеешь?
— С чего ты взял?
— Да вот же ты в магазине при нас с этими двумя обсуждал…
— Не болтай, Посудкин, здесь не Женева. Тут везде вокруг царские шпионы. Да даже в этом кафе их, может, штуки три.
— Скажешь тоже, Артемий Иванович! Тут всего двое, кроме нас. А кто же тогда третий шпион?!
— Ты как был дураком, Посудкин, так им и остался.
— Ничего и не дурак! Я и без тебя знаю, что здесь шпионов много. Нас Шульц специально поселил на Монмартре. «Здесь, — говорит, — вас никто даже искать не будет». Двух недель не прошло, как нас нашли. И знаешь, кто нас обнаружил? Кун, который тебя в Женеве убил! Тьфу ты, пропасть! Ну, которого Фанни зонтиком в глаз ткнула. Нам пришлось удирать. Сегодня в каком-то злачном доме свиданий ночевали. Но теперь, слава Богу, все кончено. Ты жив, мстить за тебя не надо, стало быть можно домой ехать. Так что, действительно, меня это не касается, чего ты там задумал, а мы с Фанни сейчас на вокзал билеты покупать, и из вашего губернского Парижу прямиком до нашей уездной Женевы. Там тихо и дешево. У нас с ней еще две недели медового месяца осталось. А, вот и Фанни!
Березовская села рядом с Артемием Ивановичем и нежно взяла его за руку. Глаза ее безотрывно смотрели на него, словно ничего в этом мире ее уже больше не интересовало.
— Я уже месяц готовлю это дело, а вы-то как, Посудкин, собирались с наскоку-то все это сделать? — спросил Артемий Иванович, накрывая руку Фанни своей ладонью. — Вы хоть знаете, где он живет?
— В особняке на Елисейских полях. Вот Шульц нам даже адрес написал.
— И как же вы его узнать собирались? Может быть ты, Посудкин, с ним чай пил?
— Нам Шульц фотографию дал. — Посудкин полез за пазуху. — И сказал, что он саженного роста — ни с кем не перепутаешь.
На фотографии был изображен молодой генерал-майор в гусарской форме с вензелями на погонах.
— И что же, вы собирались подорвать его бомбами прямо в особняке?
— Нет, мне так далеко из-за забору до дома не добросить.
— Мы знаем, что по части бросания предметов ты не силен. — Артемий Иванович переглянулся с Фанни. — Вот если бы это мы с Фанни с лодочки в тебя камнями тогда кидались, то непременно бы попали.
— Я просто в Фанечку боялся попасть. Был бы ты один, живым бы не ушел. Да и дурным надо быть совсем, чтобы на Елисейских полях бомбами кидаться. Мы с Фанечкой специально две недели гуляли по Елисейским полям и выяснили, что великий князь ежедневно утром с сопровождающими выезжает из особняка в экипаже на прогулку, а вечером ездит обедать.
— И вы решили его во время обеда отравить?
— Да что ты все глупости-то городишь, Артемий Иванович! Как мы его можем отравить?
— Очень просто. Купите каравай и выйдите встречать его от имени русской революционной общины в ожидании либеральных перемен. Ты в красной косоворотке, Фанни в кокошнике. А вместо соли перец поставьте. Он хватит перца от жадности, пить захочет — тут вы ему стакан яду и поднесете.
— Уж лучше сразу из револьвера пальнуть, — покачал головой Посудкин.
— Так и пальнул бы. Или ты еще после этого убежать собирался?
— Собирался. Нам помирать ни к чему, мы только что с Фанечкой свое счастье обрели. Нам Шульц умнющий план составил, комар носа не подточит.
— Излагай, умник, — сказал Артемий Иванович, одну руку упирая в бок, а другой обнимая Фанни за талию. — Оценим, какой-такой план тебе Шульц выдумал.
— Сейчас изложу. Только ты руки-то от моей жены убери.
— Как тебе не стыдно, Лёв Посудкин! — вспылила Березовская. — Нельзя быть таким собственником!
— Побойся Бога, Фанни! — воскликнул тот. — Я уже полтора месяца твой законный супруг, а об обладании собственностью и речи еще не шло. Но теперь товарищ Гурин оказался жив, так что твое условие, считай, недействительно.
— Ты не о том говоришь, Посудкин! Ты мне обещал план Шульца изложить. Кстати, когда вы с ним в следующий раз должны были встретиться?
— Он сказал, что сам нас найдет, что это будет нетрудно. Он предложил нам взять на сутки экипаж без кучера и встать недалеко от особняка.
— Как без кучера?! А кто же править будет? Ты, что ли?
— Фанни, конечно. У нее на этот случай мужское платье было приготовлено. Она должны была в нем сидеть за кучера на козлах, а я в красной революционной рубахе внутри с револьверами.
Продеус за своим столиком поперхнулся кофе.
— Мы со Львом все вещи на Монмартре оставили, когда нас полицейские шпионы нашли, — сказала Березовская. — И мой мужской костюм, и рубаху для Льва. Сегодня вот пошли покупать новый. И рубаху. И вообще мне гардероб нужно обновить.