Я снова прильнул к окулярам. Противоположный берег Амазонки был едва различим из-за стелившегося над водой дыма, это мы начадили так, и мне не сразу удалось разглядеть корабль преследователей. Он был в хороших пяти кабельтовых ниже по течению и, похоже, постепенно отставал, то зарываясь носом в реку, то опрокидываясь на корму, чтоб не сказать: вставая на дыбы. Гуру не ошибся, поднятые нами волны болтали наших врагов, как поплавок.
— Что скажете, товарищ путешественник? — спросил Шпырев, опуская руку на срез амбразуры в шаге от меня.
— Судя по силуэту — легкий крейсер…
— А флаги какие-нибудь видите? — продолжал допытываться Ян Оттович. Я вынужден был покачать головой.
— То-то и оно, браток. И палить без предупреждения начали. Это оттого они такие храбрые, что пока про наши пушки не знают. Сейчас начнем удивлять…
Если бы ненавистью можно было убить, гнавшийся за нами крейсер немедленно пошел бы ко дну. Вместо этого, он дал очередной залп. Наблюдая за ним в бинокль, я увидел, как темный силуэт вражеского судна осветила серия вспышек. Автоматически втянул голову в плечи, одновременно, оттолкнув Генри подальше от прорези, под прикрытие брони.
— Майтреюшка, спаси и сохрани, — пробормотал Гуру, стискивая четки. Это было все, что я увидел до взрыва. Ухнуло так, что «Сверло» застонал. Вывих упал на колени. Два гейзера одновременно взметнулись у левого борта, обдав нас водой, как из пожарного рукава. Кавторанг Каланча остался без фуражки, ее смахнуло взрывной волной. Сварс выругался. Генри нервно хохотнул, отплевываясь.
— Где наши пушки?! — крикнул Шпырев. — Почему молчат?!
— Артиллерия готова! — откликнулся Каланча.
— Тогда слушай мою команду! Расчехлить этих уродов к херам!
Козырнув, Каланча отдал приказ старшему артиллеристу. Тотчас, урча электроприводами, пришли в движение колпаки спаренных артиллерийских установок.
— Дистанция? — процедил в переговорную трубу артиллерийский офицер. Выслушал ответ дальномерщика и пролаял:
— Третья башня, бронебойными…
Корпус эсминца дернулся от клотика до киля, когда, с интервалом в несколько секунд, ухнули пушки главного калибра. Насколько я мог судить, наш эсминец был вооружен тридцатидюймовыми орудиями, четыре их них стояли на носу и два — на корме. В общем, нам было, чем огрызнуться.
— Накрытие первым же залпом! — доложили через минуту с дальномерного поста. Рубка огласилась воинственными торжествующими воплями.
— То-то, — процедил Шпырев, вырывая у меня бинокль. — А, суки, забегали! Каланча?! Давай-ка их еще поджарь!
Его слова потонули в чудовищном грохоте. По нам тоже попали, по броне защелкали осколки, вынудив находившихся в рубке людей пригнуться. Что-то со скрежетом рухнуло на палубу, откуда-то сверху посыпались ошметки такелажа. Палубу затянуло едким дымом. Кто-то пронзительно взвыл. Поперечный мостик охватило пламя.
— Пожарный дивизион?! — крикнул старпом. Мы со Шпыревым очутились лицом к лицу. Его — было в крови, она лилась из глубокого пореза на лбу, попадая начальнику экспедиции в глаза.
— Вы ранены! — выдохнул я. — Где доктор? Доктора сюда!
— Отставить! — скрипнул зубами Шпырев.
— Пли! — скомандовал артиллерийский офицер. Наша кормовая башня снова изрыгнула огонь. Резко подалась назад и неторопливо вернулась обратно, влекомая мощными гидрокомпенсаторами.
— Есть попадание!! — доложил дальномерщик. — На неприятеле пожар!
— Каланча?! Почему носовые орудия молчат?! — напустился Шпырев на кавторанга.
— Угол обстрела не позволяет, Ян Оттович…
— Так меняй курс! Эй, у штурвала, поворот на восемь румбов!!
Рулевой резко переложил руль. Генри схватился за переборку, а я — за Вывиха.
— Потише! — крикнул тот. — Кали вам под ребра, Персей!
— По врагам трудового народа! — рявкнул Шпырев. — Смерть буржуйскому отродью! — смахнув бескозырку, начальник экспедиции швырнул ее под ноги на палубу.
«Сверло» закачался, когда к хору кормовых орудий подключилась установленная на носу батарея. Из рубки было отчетливо слышно, как гудят элеваторы, доставляя заряды в башни. Правда, первые залпы дали недолет, но затем артиллеристы подкорректировали прицел, и дело пошло. Последствия сказались незамедлительно. Один из наших снарядов попал прямо в шпилевое отделение, разворотив неприятельскому крейсеру нос. Тот сразу потерял ход, ткнувшись изуродованным рылом в Амазонку. Затем над палубой взвилось облако густого дыма, на рострах и спардеке занялся пожар.
— Так его, суку! — процедил Сварс.
— Продолжать огонь! Распорядился Шпырев. — Каланча?! Скажи, чтоб по радиомачте всандалили, надо ему плевалку заткнуть!
Указание начальника было выполнено незамедлительно. Еще пару залпов, и радиомачта с треском полетела в воду. Затем один из снарядов поразил амбразуру носовой артиллерийской установки, и она взорвалась. Многотонный бронированный колпак полетел вверх, как диск для игры в фрисби. Жадные языки пламени выскользнули из носовых казематов. Сопротивление прекратилось, вражеские пушки умолкли, преследовавший нас крейсер начал медленно погружаться в Амазонку с дифферентом на искалеченный нос. Уцелевшие члены экипажа, оставив борьбу за живучесть корабля, гроздьями прыгали за борт. Но, это обстоятельство нисколько не смутило Шпырева, наши орудия продолжали молотить по объятому огнем судну.
— Так их, скотов! — пританцовывала в каком-то жутком экстазе Эльза Штайнер. Я не видел, когда она пришла. Лучше бы мне и дальше ее не замечать. Лицо Генри вытянулось и позеленело.
— Когда враг не сдается, его уничтожают, юнга, — процедил Шпырев, заметив состояние моего мальчика. На смену восторгу, охватившему его в начале боя, пришел ужас.
— Разве он не сдался? — пролепетал Генри.
— Видишь где-то белый флаг, сынок?! — прищурился Шпырев.
— Никак нет, сэр, но…
— Сэра забери себе, — Шпырев обернулся к старпому. — Стоп машина! Торпедные аппараты к бою! Сейчас мы им ангельские крылышки приделаем!
Двигатели «Якова Сверла» заработали враздрай, разворачивая эсминец носом к пылающим обломкам крейсера. Жирный шлейф дыма поднимался к небу под углом, пачкая сажей восхитительную лазурь. Над рекой образовалось что-то вроде тучи.
— Первый и второй носовые аппараты — товсь!
— Первый, пли!
Вода была мутной сама по себе из-за поднятых нами волн, раскачавших Амазонку как чашку с бульоном. Поэтому я заметил реактивный след от торпеды, лишь, когда до взрыва оставались считанные секунды. Она поразила крейсер точно в бок, где-то между тридцатым и сороковым шпангоутами. Полыхнуло так, что мне довелось прикрыть глаза. Веером полетели обломки.
— Второй, пли!!
На наших глазах обреченный крейсер медленно, будто нехотя, разломился напополам. Словно размокшая в луже воды краюха хлеба. Носовая часть, и до того полузатопленная, практически сразу отправилась ко дну, выбрасывая на поверхность громадные желтые пузыри. Корма еще какое-то время торчала над поверхностью, задрав к небу остановившие бег винты. Их, к слову, оказалось аж три…
— Шлюпки спускать будем? — вполголоса осведомился Каланча.
— Еще чего! — огрызнулся Шпырев. — Малый ход! Пулеметные расчеты к эрликонам!
— Послушайте, господин Шпырев… — начал я.
— Молчать, — процедил начальник экспедиции, а потом, словно чуть опомнившись, добавил: Партия и лично товарищ Дзержинский поручили мне ответственную задачу, и я выполню ее любой ценой, даже если для этого, блядь, придется закрасить всю эту сраную речку томатным соусом!
— Но…
— Не время с врагами цацкаться, — добавил Шпырев, глядя на меня исподлобья, как выпущенный на корриду бык. — Разговоры окончены, товарищ путешественник. Юнга? Как у тебя с картиной?
— Рисую, — промямлил Генри, — вот… — он показал на мольберт, который так и держал подмышкой.
— Молодец, — похвалил Шпырев чуть спокойнее. — Вывих?
— Слушаю, Ян Оттович.
— Ключ от пирамиды, доставленный на борт товарищем путешественником из Англии, сдать на хранение капитану Каланче!
— Позвольте, — проговорил я, сообразив, что он говорит о Мэ, а о чем же еще? Вспомнил сразу же вчерашнюю фразу Эльзы Штайнер об упражнениях ее брата Руди, обещающих снабдить швейцарского ученого ключом от Колыбели, который нельзя ни отнять, ни украсть… — Позвольте, Ян Оттович…
— Не позволю, товарищ англичанин, — отрезал Шпырев. — Дело не в недоверии лично к вам. Таковы — обстоятельства. Враг все теснее стискивает кольцо окружения, вы что, не видите этого?! А я по-прежнему не знаю, какая сучара выдала наш маршрут империалистической сволочи! На корабле двурушники, может, целый контрреволюционный заговор! И у меня нету права на ошибку, товарищ путешественник! И раньше не было, а теперь уж точно — пиздец! Все, отставить разговоры, выполнять распоряжения. Лично довожу до вашего сведения, на корабле объявлено Чрезвычайное положение! Все, кто не согласен, полетят нахер за борт по приговору революционного трибунала, его я прямо сейчас оглашаю авансом, чтоб потом только фамилии контриков вписывать… — развернувшись на каблуках, начальник экспедиции пружинистым шагом вышел из рубки на мостик. Я, кусая от негодования губу, шагнул следом. Вывих заступил мне дорогу.
— Сэр Перси, умоляю вас, ради Майтреи! — прошептал Гуру, для верности повисая у меня на локте. — Ради вашего мальчика, полковник…
Я уставился на него.
— Прошу вас, не усложняйте жизнь ни себе, ни Генри, раз уж вам на меня начхать! — взмолился Вывих. — У нас неприятности, сэр. Идемте, нам срочно надо поговорить. Заклинаю, будьте благоразумны! Генри, мой мальчик, следуй за нами…
Покинув боевую рубку, мы как раз поднимались на спардек, когда сухо затрещали эрликоны. Крупнокалиберные пули забарабанили по воде, пресекая душераздирающие вопли барахтавшихся в реке моряков. Генри зажмурился.
— Пойдемте, — Гуру повлек нас к противоположному борту.
— Итак?! — не в силах обуздать клокотавшей во мне ярости, я схватился за поручни. — Что вам надо, Вывих?! Чего я еще не знаю о вашем паноптикуме уродов?! Какая сногсшибательная новость из этого плавучего террариума не успела достичь моих ушей?! Или хотите напомнить мне для симметрии, что у нас в Англии тоже была гражданская война, по ходу которой рубили головы кому ни попадя?! Что мы, британцы, несем ответственность за бесчисленные преступления в колониях вроде работорговли или стрельбы военнопленными из пушек!