На протяжении ХХ века этнический состав Косово продолжал меняться до тех пор, пока албанцы не стали составлять около 80 процентов населения. Период взаимной ненависти никогда не заканчивался, хотя президент Тито экспериментировал, предоставив автономию Косово в 1974 году. Слободан Милошевич покончил с этим экспериментом в 1989 году, в год 600-летия судьбоносного Косовского сражения, объявив, что он делает это для того, чтобы прекратить албанское дурное обращение с сербским населением. Какой ни была бы истинная причина этого изменения, этнические группы в Боснии и Косово прекращали угнетать друг друга только тогда, когда мир им навязывала внешняя сила: Оттоманская империя, Австрийская империя или Тито. Сейчас такую силу представляет НАТО.
Статус Косово с правовой точки зрения отличался от статуса Боснии. В Боснии гражданская война шла по поводу распределения политической власти, находящегося в процессе создания и с возможной перспективой разделения на три этнические единицы. Косово, с другой стороны, было международно признано как неотъемлемая часть югославского государства, а его статус никогда не подвергался сомнению. Накануне военных действий со стороны НАТО президент Клинтон в речи перед сербским народом подтвердил установленную политику США: «Союзники по НАТО поддерживают Косово в составе вашей страны». И он добавил, что «соглашение будет гарантировать права всех людей в Косово – этнических сербов и албанцев в равной мере внутри Косово»81.
Президент Клинтон в той речи настаивал на том, чтобы сербское правительство признало необычное предложение, сделанное министрами иностранных дел стран – членов НАТО, которое выдвигало принцип гуманитарного вмешательства на небывалую высоту и определяло миссию, которая никогда прежде не рассматривалась в НАТО. Фактически это был ультиматум с требованием установления протектората НАТО над Косово и свободный проход войск НАТО через югославскую территорию. Так называемые предложения Рамбуйе – по имени замка во Франции, в котором проходили переговоры, формально под председательством французского и английского министров иностранных дел, но фактически под эгидой государственного секретаря США – требовали, чтобы Косово получило автономию в рамках Югославии и под защитой НАТО. Также требовалось, чтобы АОК (Армия освобождения Косово, албанские повстанческие войска) сдала свое оружие войскам НАТО. На НАТО возлагалась вся ответственность за безопасность, вооруженным силам НАТО помогали бы 10 тысяч человек сербской полиции и полторы тысячи человек сербских пограничников. К концу трехлетнего периода выборы определяли бы будущее Косово.
Гуманитарные побуждения, лежавшие в основе натовского ультиматума, заслуживают уважения. Однако для любого знакомого с сербской историей предложения Рамбуйе неизбежно вели к войне. Страна, которая воевала с Оттоманской и Австрийской империями, зачастую в одиночку, и всеми силами сопротивлялась Гитлеру и Сталину, не имея поддержки от союзников, не позволит проход иностранных войск или передачу своей области с исторической святыней в руки НАТО. Да и АОК не являлась обычным политическим движением, воюющим за автономию. Армия, которая начинала как ученики албанского безжалостного правителя сталинского типа Энвера Ходжи, была охарактеризована специальным представителем Клинтона на Балканах послом Робертом Гелбардом не далее чем в 1998 году как «без сомнения, террористическая группировка»82. Ее целью являлось независимое Косово и, возможно, Великая Албания, включающая существующую Албанию и албанские части Македонии. Плюралистическая, многонациональная демократия, включающая сербов, не являлась концепцией, совместимой по духу с АОК.
Во время выхода ультиматума Рамбуйе шла гражданская война, которая уже собрала урожай в виде 300 тысяч беженцев и примерно двух тысяч убитых, но этнические чистки систематического плана еще не начинались. Толпы беженцев, заполнивших телевизионные экраны после начала натовских бомбардировок, явились в гораздо большей степени результатом действий НАТО, чем ускоривший их повод.
И я считаю – хотя, конечно, нет возможности это доказать, – что желаемый результат создания автономного Косово внутри Югославии – исход косовской военной операции – мог бы быть достигнут гораздо меньшей ценой и в гораздо менее конвульсивной форме.
Разумеется, союзники по НАТО оправдали свои действия туманными и в основном неточными историческими аналогиями: о том, что две мировых войны коренились на Балканах или что война направлена против одной похожей на Гитлера фигуры в лице Слободана Милошевича. Однако Вторая мировая война началась не на Балканах, а Первая стала результатом того, как великие державы завязались на балканские фракции. И Милошевич был вовсе не Гитлером, а местным балканским головорезом, который в итоге был смещен своим собственным народом в ходе внутренних волнений, похожих на те, которыми был отмечен конец всех остальных коммунистических автократов в Центральной и Восточной Европе.
Несмотря на многочисленные оговорки, я поддержал косовскую операцию после ее начала во многих телешоу, поскольку я полагал, что поражение такого крупного мероприятия НАТО стало бы самым худшим возможным результатом. Однако военный успех не снял моего беспокойства по поводу решения НАТО потребовать расчленения государства, с которым страны – члены НАТО по-прежнему поддерживали полноценные дипломатические отношения и с которым НАТО заключил соглашение по Боснии двумя годами ранее. Требования Рамбуйе стали переломными в истории альянса, потому что они сводились к требованию войны группой стран, которые всегда оправдывали свой союз как чисто оборонительный. И это было тем более так, потому что НАТО постоянно подчеркивал свой оборонительный характер, уговаривая Россию примириться с расширением альянса.
Каким бы ни было мнение об устаревании доктрины национального суверенитета, сочетание явного несоблюдения ее альянсом демократий с агрессивной дипломатией привело к отходу от тех самих международных норм, на которых эти демократии настаивали на протяжении всего периода холодной войны. В итоге вопиющий разрыв образовался между заявлениями различных руководителей стран альянса, превозносящих новую этику внешней политики, и реакцией большинства остального мира. Развивающиеся страны, как правило, трактуют доктрину гуманитарного вмешательства как инструмент, при помощи которого индустриальные демократии устанавливают вновь неоколониалистскую гегемонию. Китай отверг ее по аналогичным причинам. Россия опасалась выдать НАТО карт-бланш на военную интервенцию в Европе: у нее были исторические связи с Сербией.
Вероятно, самой интересной реакцией была реакция самих европейских союзников, которые после первых опрометчивых заявлений о новом подходе стали пересматривать свою точку зрения. Втянувшись в Косово в качестве защитников универсальных принципов, они вскоре пришли в шок от своей собственной дерзости. Европейские руководители все чаще говорят о том, что никогда больше не станут действовать без одобрения ООН. А поскольку Россия и Китай имеют вето двух постоянных членов Совета Безопасности, доктрина гуманитарного вмешательства, как она была разработана применительно к Косово, превратилась в некий парадокс – универсальный принцип в поисках консенсуса.
При таких обстоятельствах доктрина универсального интервенционизма может со временем обернуться против собственно концепции гуманитаризма. Как только доктрина универсального вмешательства распространится и конкурирующие истины станут сражаться друг с другом, мы, вероятно, войдем в мир, который, используя фразу Г. К. Честертона, «полон добродетелей, сошедших с ума».
Гуманитарное вмешательство и исторический контекст
Успех любой внешнеполитической доктрины зависит от ее отношения к историческому контексту, в котором она должна применяться. Разумеется, имели место волнения, смывавшие весь исторический контекст, в котором они происходили. Но такие эпизоды типично длительны по времени и очень жестоки по содержанию. Политика не должна становиться заложником прошлого, но она должна использовать прошлое в поисках максимума улучшения, достигаемого без привнесения во имя реформ даже еще больших страданий и в конечном счете хаоса.
Самый большой вызов для американского (а в последнее время также и для западноевропейского) подхода к гуманитарной военной интервенции заключается в том, что он выдвигается как универсальный рецепт, применимый ко всем ситуациям безотносительно к историческому или культурному контексту. В результате описанные в этой главе различные военные интервенции 1990-х годов вызвали спор о так называемых стратегиях ухода – являвшихся еще одним способом определения пределов универсальности гуманитарного вмешательства.
Администрация Джорджа Г. У. Буша направила войска в Сомали в декабре 1992 года по прямо выраженной просьбе Генерального секретаря ООН, с подкрепленным единогласным голосованием Совета Безопасности поручением «создать безопасную обстановку, являющуюся обязательным условием для предоставления Организацией Объединенных Наций гуманитарной помощи и обеспечения национального примирения». Мотивировка была сугубо гуманитарной и вильсоновской. Не было никакого предположения относительно угрозы американской безопасности. То была политика с единственной достойной похвалы целью облегчения человеческих страданий. Но эта необычная миссия не учитывала, однако, один момент: как условия, потребовавшие направления войск, могут, так или иначе, позволить их вывод.
В силу этого после прихода к власти президента Клинтона миссия была расширена и превращена из миротворческой в миссию по поддержанию мира, основываясь на подкрепленных полномочиях в соответствии со статьей VIII Устава ООН. Это требовало разоружения враждующих сторон и осуществления, говоря словами соответствующей резолюции Совета Безопасности, «восстановления региональных институтов и гражданской администрации по всей стране»83. Для Соединенных Штатов цель была описана послом США в ООН в то время Мадлен Олбрайт следующим образом: «Мы должны идти до конца и помочь вытянуть эту страну и ее народ из разряда недееспособного государства в нарождающуюся демократию»