ом, братом и племянником в одном лице) в кровосмесительную связь, родила Иакха-Диониса и Кору-Персефону…
Боги — существа неподсудные обычным законам, а их брачные и любовные связи свершались на небесах (в крайнем случае на Олимпе) или в глубинах Эреба. Но и на земле близкородственными связями трудно было кого-то удивить. Одиссей у Гомера рассказывает:
Вскоре приехали мы на остров Эолию. Жил там
Милый бессмертным богам Эол, Гиппотом рожденный.
Остров плавучий его неприступною медной стеною
Был окружен, берега из обрывистых скал состояли.
В пышном дворце у Эола двенадцать детей родилися —
Шесть дочерей и шесть сыновей, цветущих здоровьем.
Вырастив их, сыновьям дочерей он в супружество отдал.
Пищу вкушают они с отцом и с матерью доброй
В доме отца, и стоят перед ними несчетные яства,
Жареным пахнет в дому, голоса на дворе отдаются
Днем. По ночам же они, со стыдливыми женами рядом,
Под одеялами спят на своих просверленных кроватях.
Конечно, Эол не был простым человеком и имел к бессмертным богам самое прямое отношение. И все же комментаторы Гомера считают эти строки отголоском древней и вполне реальной традиции — отдавать девушек замуж за их родных братьев. И Одиссей, который на пиру рассказывает своим друзьям феакам о порядках, царивших в семье Эола, и феаки, и сам Гомер воспринимают такой необычный с нашей точки зрения матримониальный ход как должное. Кстати, позднее этот обычай стал осуждаться — Еврипид, противореча Гомеру, уже пишет о том, как Эол принуждает к самоубийству одну из своих дочерей, Канаку, ставшую любовницей собственного брата. Но великий драматург жил в V веке до н. э., к тому времени нравы стали значительно строже. А пока на земле царил вольный героический век, вступать как в брачные, так и во внебрачные связи можно было с кем угодно.
Пожалуй, единственным строгим запретом, который имелся на этот счет (и то лишь у людей — боги его не соблюдали), был запрет на брак или связь с собственными родителями. Нарушивший его (по незнанию) фиванский царь Эдип жестоко поплатился за инцест: боги поразили Фивы эпидемией и через оракула потребовали изгнать кровосмесителя. Приложив немало усилий, Эдип наконец выяснил, что виновник бедствия — он сам. Прямой вины царя в происшедшем не было: он был подкидышем, считал своей матерью другую женщину и женился на стороне — именно для того, чтобы избежать предсказанного ему брака с матерью. Тем не менее кары богов ему показалось мало: узнав о своем «преступлении», Эдип добровольно ослепил себя, отрекся от царской власти и ушел из города.
Жительница острова Лесбос Никтимена, вступившая в связь с родным отцом, от стыда превращается в сову. Позднее Овидий писал в «Метаморфозах» о нравственных страданиях бедной птицы, которые продолжались и после превращения:
Она, — хоть и птица, — вину сознавая,
Взоров и света бежит и стыд скрывает во мраке,
И прогоняют ее все птицы в просторе небесном.
Что касается остальных возможных преступлений против нравственности, то люди героической эпохи не слишком обременяли себя покаянием. Широко известна история Пасифаи, жены критского царя Миноса, жившей за два поколения до Троянской войны. Пасифая страстно влюбилась в быка, которого послал ее мужу Посейдон, и, нимало не смущаясь, предложила ему себя, но бык, предпочитавший коров и телок, остался абсолютно равнодушен к заигрываниям царицы. Тогда Пасифая приказала придворному зодчему и художнику Дедалу изготовить полую деревянную корову, с помощью которой и обманула невинное животное. Плодом преступной страсти стал печально известный Минотавр. Но интересно, что и сам Минос, в семье которого разыгрался противоестественный адюльтер, и жители Крита совершенно спокойно отнеслись к этому нетривиальному событию. Минотавр остался жить в царском дворце и, вероятно, пользовался бы всеми правами родного сына, если бы не его обычай время от времени пожирать людей. Ребенка пришлось изолировать, но толерантный царь принял во внимание привычки и склонности пасынка — для его пропитания из Аттики регулярно доставляли дань: четырнадцать юношей и девушек. Ни сама царица, ни бык, ни Дедал не понесли никакой кары за случившееся, не пострадала и репутация царской семьи. Тесей, которого абсолютно не смутил моральный облик тещи, взял в жены дочь Пасифаи и Миноса Ариадну. И даже если принять во внимание, что Ариадна навязалась ему сама и что Тесей вскоре от нее отказался, этими оговорками уже нельзя извинить последующий брак афинского царя: позднее он вновь прибыл на Крит в качестве жениха и взял за себя другую дочь преступной Пасифаи — Федру.
Еще одна история, напрямую связанная с зоофилией, произошла поколением позже, на Пелопоннесе. Здесь Зевс, приняв облик лебедя, сошелся с Ледой, женой спартанского царя Тиндарея, после чего она родила дочь Елену и сына Полидевка (второго сына, Кастора, она родила, зачавши в ту же ночь от законного мужа, поэтому братья считались близнецами). Можно, конечно, допустить, что Леда, будучи высоконравственной замужней женщиной, противилась объятиям царя богов, и ему, чтобы овладеть ею, понадобилось прибегнуть к маскараду. Но совершенно непонятно, почему связь с лебедем показалась царице более пристойной, чем связь с владыкой Олимпа. Правда, древнегреческий мифограф Аполлодор передает в качестве варианта версию о том, что Леда не рожала Елену от пернатого любовника, а всего лишь сберегла яйцо, отложенное богиней Немесидой. Но от кого бы ни родилась Елена, по поводу Полидевка сомнений, судя по всему, не имелось, а значит, и противоестественная связь Леды сомнений не вызывает. Что, опять-таки, нисколько не испортило репутацию ее семейства: свататься к Елене прибыли все выдающиеся герои Греции.
Греческие боги вообще довольно часто обращались в разнообразных животных, чтобы удовлетворять свое сладострастие. Посейдон соблазнил дочь Эола (не путать с богом ветров) Арну в теле быка, дочь Девкалиона Меланту — в теле дельфина, фракийскую царевну Феофану — в теле барана… Не вполне понятно, почему эти добродетельные девицы, не желавшие отдаться величайшему богу, прельстились ласками животных, но факты эти засвидетельствованы, например, Овидием.
Впрочем, Феофана на момент соблазнения и сама была овцой, поэтому ее можно понять. Римский мифограф Гигин пишет, что она была похищена Посейдоном и перенесена на остров Крумиссу. Когда многочисленные женихи девушки снарядили корабль и отправились выручать свою невесту, Посейдон превратил Феофану «в очень красивую овцу». «Сам он превратился в барана, а граждан Крумиссы превратил в отару». Правда, все вышло не так гладко, как хотелось: «Когда женихи прибыли туда и не нашли ни одного человека, они стали убивать скот и питаться им», пожирая «превращенных в овец крумиссян». Посейдон нашел весьма сомнительный выход из положения, который навряд ли спас жителей злополучного острова: «…Он превратил женихов в волков, сам же, как был в образе барана, сочетался с Феофаной, которая родила златорунного барана…»
Иногда боги и сами прельщались любовью животных. Известно, что бог северного ветра Борей вступал в связи с кобылами. Гомер рассказывал о троянском царе Эрихтонии:
Целых три тысячи коней паслось у него по долине, —
Быстрых, прекрасных кобыл, жеребятами резвыми гордых.
К ним и Борей на лугах вожделеньем не раз загорался.
Образ принявши коня черногривого, их покрывал он.
И, забрюхатев, двенадцать они жеребят народили.
Бог западного ветра Зефир имел схожие пристрастия. Вергилий писал, как весной кобылицы
Грудью встречают Зефир и стоят на утесах высоких,
Ветром летучим полны, — и часто вовсе без мужа
Плод зарождается в них от ветра — вымолвить дивно![18]
Совокуплялся с козами бог природы и скотоводства Пан. Впрочем, он предавался зоофилии не от хорошей жизни: бедняга был очень некрасив, имел рога и козлиные ноги, и нимфы не слишком охотно отвечали на его ухаживания. Отчаявшись добиться взаимности от нимф, Пан переключался на коз. Но, видимо, поймать козу тоже не всегда было легко, и измученный воздержанием бог, по словам знаменитого философа Диогена Синопского, перешел к самоудовлетворению.
Божественные примеры не прошли даром. Позднее, уже во вполне историческую эпоху, в начале V века до н. э., великий лирик Пиндар писал о городе Мендес в устье Нила:
Эти строки из несохранившегося гимна известны нам, поскольку их пятью веками позже цитирует Страбон. Он сообщает, что козлы, наравне с козлоногим богом Паном, были в Мендесе почитаемыми животными, и подчеркивает: «…козлы здесь имеют сношения с женщинами». Есть основания думать, что любовь с козлами не только не осуждалась богобоязненными жителями Мендеса, но и считалась занятием благочестивым.
Если женщины героической эпохи (и даже позднее) могли без особых проблем предаваться любви с четвероногими и пернатыми партнерами, уж тем более у них не было жестких ограничений на связи с мужчинами. Конечно, девственность невест была желательна. Но, с другой стороны, фетиша из нее не делали. Царь Теспий (Феспий), имевший 50 незамужних дочерей, лично предложил их всех Гераклу, с тем чтобы, как пишет Аполлодор, «каждая из них родила ребенка»; Павсаний добавляет: «…И с ними со всеми в одну и ту же ночь сочетался Геракл, со всеми, кроме одной, которая одна только не пожелала сойтись с ним». Правда, Аполлодор в «тринадцатый подвиг» не верит и утверждает, что герой гостил у Теспия достаточно долго. Но так или иначе, отец, предлагающий невинность своих дочерей заезжему гостю, особого удивления или порицания ни у кого не вызвал. Более того, единственная девушка, которая отказала Гераклу, восхищения современников не снискала и, как пишет Павсаний, была в наказание обречена «на всю жизнь остаться девушкой и быть жрицей».