Солон, несмотря на свое пристрастие к мальчикам и заботы о публичных домах, немало трудов посвятил законоустройству обычного гетеросексуального брака. Он закрепил уже существовавшую до него традицию, но кое-что добавил и от себя.
По сообщению Плутарха, «Солон уничтожил обычай давать приданое и разрешил невесте приносить с собою только три гиматия[28] и вещи из домашней обстановки небольшой ценности — больше ничего. По его мысли, брак не должен быть каким-то доходным предприятием или куплей-продажей; сожительство мужа с женой должно иметь целью рождение детей, радость, любовь».
Что же касается осиротевших невест, которые унаследовали от своих родителей состояние и были богаты без всякого приданого, о них Солон позаботился особо. Законодатель не без оснований опасался, что деньги одиноких девушек могут привлечь к ним мужчин, по возрасту уже неспособных к брачной жизни. Поэтому он издал закон, по которому «муж богатой сироты должен иметь свидание с нею по крайней мере три раза в месяц». Плутарх писал: «Если даже и не родятся от этого дети, то все-таки это со стороны мужа по отношению к целомудренной жене есть знак уважения и любви; это рассеивает многие неудовольствия, постоянно накопляющиеся, и не дает ей совершенно охладеть к мужу из‐за ссор с ним».
Чтобы мужьям было легче исполнять свои предписанные законом обязанности, им на подмогу был издан еще один закон, согласно которому «невесте, перед тем как запереть ее с женихом, давали поесть айвы». Айва действительно издревле считается афродизиаком, непонятно лишь, почему закон предписывал давать ее только невесте, а не обоим супругам.
Если же айва не помогала, женщина (но не всякая, а именно богатая сирота) «получала право вступить в связь с кем-либо из ближайших родственников мужа». Плутарх считал, что этот закон направлен «против мужчин, не способных к брачному сожительству, но женящихся на богатых сиротах из‐за денег и на основании закона производящих насилие над природой». «Мужчина, видя, что такая жена отдается кому хочет, или откажется от брака с нею, или, оставаясь в браке, будет терпеть позор, неся наказание за свою жадность и наглость». Правда, богатой сироте «было дано право выбирать себе любовником не всякого, а только одного из родственников мужа, чтобы ребенок был близок по крови ее мужу и происходил из одного с ним рода».
Из прочих нововведений Солона, которые, вероятно, способствовали укреплению брачных уз, можно отметить законы, ограничивающие дееспособность женщин и их право путешествовать. Выезжая из города, женщина могла иметь при себе «пищи и питья не больше, чем на обол, иметь корзинку не больше локтя». Поскольку на один обол можно было купить только 4 килограмма зерна или 1 литр дешевого вина, то с таким запасом трудно было уехать далеко. А если женщина пускалась в дорогу ночью, то она не имела права идти пешком и должна была ехать на повозке, в обязательном порядке снабженной фонарем. Короче говоря, удрать от мужа афинянке было не так-то просто.
Надо сказать, что афиняне далеко не все и не сразу оценили полезность новых законов — по свидетельству Плутарха, «к Солону каждый день приходили люди: то хвалили, то бранили, то советовали вставить что-либо в текст или выбросить». Но Солон ничего менять не стал и, заявив: «Трудно в великих делах сразу же всем угодить», — уплыл в Египет. Кстати, в пути и он, и его спутники, вероятно, соблюдали полное воздержание, поскольку греки считали, что «корабли должны быть чисты от дел Афродиты» — по крайней мере, так позднее, во II веке н. э., утверждал Ахилл Татий в своем знаменитом романе «Левкиппа и Клитофонт»… Как бы то ни было, законодатель покинул Афины. А законы остались — Солон предписал не менять их по крайней мере сто лет.
Впрочем, жизнь вносила свои коррективы. Так, приданое афиняне очень скоро за своими невестами снова стали давать, причем отец обязан был выделить дочери не менее десятой доли своего имущества. Если же девушка была сиротой и бесприданницей, ее обеспечивала или община, или кто-то из богатых граждан. Правда, распоряжался этим имуществом все равно муж — женщины Аттики не могли заключать сделок, стоимость которых превышала цену медимна ячменя (чуть больше 50 литров).
Из других афинских законов и традиций, касавшихся брака, можно отметить, что афиняне обычно подписывали брачный контракт. Девушки, как правило, выходили замуж после 15 лет, юноши женились не раньше 20. После развода или смерти мужа жена могла снова выйти замуж. Иногда муж перед смертью сам назначал себе преемника, чтобы обеспечить детей и сохранить семью.
Отметим, что обычай затворничества женщин в Афинах и многих других городах Греции сохранялся в течение многих веков после Солона. В IV веке до н. э. афинский оратор Гиперид говорил, что «женщина, выходящая на люди, должна достичь того возраста, когда встречные не спрашивают, чья она жена, но чья мать». Афинянки, особенно зажиточные, на улицу почти не выходили, во всяком случае без отца, мужа или близкого родственника. Принимать у себя мужчин они тоже не могли, даже в присутствии мужа: если в дом приходил гость, женщины немедленно убегали в гинекей.
Даже в римское время, когда в империи, и особенно в столице, царили весьма вольные нравы, а римские женщины пользовались почти такой же свободой, как и мужчины, в Греции все было иначе. Плутарх писал: «Удаляясь от солнца, луна сияет ярко и отчетливо, но меркнет и становится невидимой, оказавшись рядом; целомудренная же супруга, напротив, должна показываться на людях не иначе как с мужем, а когда он в отъезде, оставаться невидимой, сидя дома».
Но как же проходила сама свадьба? Мы мало что знаем о свадьбах далекой древности (как мифических, так и реальных). Но начиная с VIII века до н. э. греки принимаются активно и много писать. Не обходят они вниманием и свадьбу. Женились греки обычно в месяце гамелионе (буквально «брачный месяц»), который приходился на нашу середину января — середину февраля. Этот месяц был посвящен Гере, супруге Зевса. Сама Гера весьма серьезно относилась к супружеству, не прощала Зевсу его измен, но верность хранила. Один только раз она родила не от мужа, но и тут дело обошлось без «греха». Поссорившись с Зевсом, который без ее участия родил Афину, Гера в течение года отказывалась исполнять свои супружеские обязанности, а потом родила чудовищного Тифона. Родила она, по ее собственному уверению, без всякого участия мужчин, в результате молитвы, вознесенной Небу, Земле и титанам. Муж поверил. Греки тоже поверили, и Гера испокон веков считалась у них покровительницей добродетельного брака.
Итак, свадьбы играли зимой. Впрочем, в Греции и зимой тепло. Перед свадьбой приносили жертвы богам. Невеста совершала ритуальное омовение. Иногда воду для этого приносили из источника, причем не из любого. Например, в Афинах — обязательно из ключа Каллирои. Иногда невеста сама отправлялась на реку. В Троаде (которая к тому времени была населена в основном греками) девушки перед свадьбой купались в Скамандре, приговаривая «Скамандр, забери мою девственность». Зная о таком обычае, а также о неопытности и наивности троадских дев, некий юноша притворился богом реки Скамандр и в буквальном смысле исполнил просьбу одной невесты. Когда через несколько дней девушка со свадебной процессией шла к храму Афродиты, она увидела этого юношу в толпе и в волнении закричала: «Вот бог реки Скамандр, которому я отдала свою девственность!»
В день свадьбы дом невесты украшали ветвями лавра и масличного дерева. Невеста была одета во все белое, с покрывалом на голове. Кстати, жених и его друзья тоже были в белом, головы мужчин украшали венки.
Свадебный пир происходил в доме отца невесты. К столу обязательно подавали сладости из кунжута, который был символом плодородия. После пира невесту под звуки флейт и кифар отводили или отвозили в дом жениха. В повозке девушка сидела между женихом и парохом (кем-то вроде дружки). Мать невесты шла за ними с факелом, зажженным от родного очага. А у ворот нового дома девушку встречала свекровь, и тоже с факелом. Так молодая жена переходила от покровительства богов одного домашнего очага к богам другого. Невеста вносила в свой новый дом сковородку и сито, они символизировали ее будущие хозяйственные подвиги. А ее осыпали сладостями и орехами.
Интересно, что во время свадебного пира женщины сидели за отдельными столами или даже в другом помещении. Греки вообще не приветствовали участие женщин в пирах. И если во времена Одиссея и Менелая мать семейства могла на некоторое время выйти в пиршественную залу, то позднее это было немыслимо. В Афинах времен Перикла все женское население дома — и почтенная супруга, и юные дочери — должны были вскакивать из‐за стола и убегать на свою половину, если в гости неожиданно заходил приятель мужа. Эта сегрегация сохранялась даже на свадьбах.
Линкей Самосский, живший в III веке до н. э., подробно описывает свадьбу некоего Карана в Македонии. На этой свадьбе было все: роскошная еда, золотые венки, украшавшие головы гостей, нагие родосские арфистки, комедиантки, «танцовщицы, одетые одни — нереидами, другие — нимфами»… Не было лишь одного — невесты, как, впрочем, и других «порядочных» женщин. Возможно, невеста со своими родственницами и угощалась в женском крыле дома, в гинекее. Но в центре внимания пирующих была, безусловно, не она, и все изыски брачного пира предназначались не для нее. Не для нее «вышел хор из ста человек и стройно спел брачный гимн». Ей не довелось отведать жареную свинью, набитую лакомствами: дроздами, утками, жаворонками, яичными желтками, устрицами и морскими гребешками. Она не увидела, как раздвинулись занавески, приводимые в движение скрытыми устройствами, и взорам пирующих предстали «наяды, и эроты, и паны, и гермесы, и множество других статуй, державших в руках серебряные светильники». Линкей, детально описывающий свадебный пир, ни разу не вспомнил о невесте и не задался вопросом: где же она? Или: кто же она? Зато на него произвели впечатление «нагие фокусницы, кувыркавшиеся на мечах и выдувавшие огонь изо рта…».