Крупнейший российский социолог и антрополог, исследователь проблем секса Игорь Кон писал в своей книге «Любовь небесного цвета»:
Самой терпимой к однополой любви азиатской страной вплоть до XIX в. была Япония… В средневековой Японии любовь к женщинам и мужчинам считалась одинаково нормальной, одна не исключала другую. «Зима и лето, день и ночь сменяют друг друга. Никто не может отменить весеннее цветение или осенний листопад. Так как же можно критиковать Путь Мужчин или Путь Женщин?» Исключительное предпочтение одного пола считалось редким и странным. Мужчин, любивших только мальчиков, называли не по объекту их влечения, а по объекту избегания — оннагираи (женоненавистники).
Ямамото Цунэтомо в книге «Сокрытое в листве» (1716), ставшей кодексом чести японских воинов, ссылался на знаменитые строки, принадлежавшие перу Ихары Сайкаку: «Подросток без старшего любовника — все равно что женщина без мужа». Правда, Цунэтомо категорически выступает против половой распущенности: «Мы отдаем свои чувства только одному человеку на всю жизнь… Молодой человек должен проверять старшего в течение по крайней мере пяти лет. Если за это время он ни разу не усомнился в его хороших намерениях, тогда он может ответить ему взаимностью». Точно так же и старший воин должен «проверять подлинные намерения младшего». Если же один из любовников оказался неверен, с ним следует незамедлительно порвать, а в случае назойливости «нужно зарубить его на месте». Ссылаясь на знаменитых самураев древности, Ямамото возглашает: «Отдавать свою жизнь во имя другого человека — вот основной принцип мужеложства. Если он не соблюдается, это позорное занятие».
Влюбленные самураи нередко обменивались обетами верности. Сохранился документ 1542 года, в котором двадцатидвухлетний Такэда Сингэн, впоследствии один из величайших полководцев и воинов в истории Японии, письменно обещал верность шестнадцатилетнему Касуге Генсуке. Он заверял ревнивого Касугу, что, хотя и пытался в свое время добиться взаимности другого юноши, Ёсихиро, но успеха не имел, теперь же полностью отказался от своих намерений. «Поскольку я хочу сблизиться с тобой, отныне, если у тебя будут какие-нибудь сомнения на этот счет, я хочу, чтобы ты понял, что я не собираюсь повредить тебе. Если я когда-нибудь нарушу эти обещания, пусть меня постигнет божественная кара…»
Ихара Сайкаку посвятил «нансёку» отдельную книгу — «Великое зерцало мужской любви». Собственно, женскую любовь писатель тоже не обходил вниманием, но ее он ставил не слишком высоко. Он написал цикл новелл под общим заголовком «Пять женщин, предавшихся любви» — причем четыре новеллы из пяти написаны на материалах реальных уголовных дел, которыми закончилась слишком пылкая женская любовь. И лишь пятая новела оканчивается благополучно. Ее герой, мужчина по имени Гэнгобэй, «предавался только любви к юношам, любви же к слабым длинноволосым существам не испробовал ни разу». Для того чтобы соблазнить его, девушке пришлось переодеться мужчиной. Когда замысел ее раскрылся, философски настроенный Гэнгобэй подумал: «А какая, в сущности, разница между любовью к юношам и любовью к женщинам?» — и удовлетворил притязания красавицы. Некоторое время супруги были верны друг другу. Но когда на них свалилось неожиданное богатство, мысли Гэнгобэя вновь устремляются к тому, чтобы «купить любовь всех артистов, сколько их есть в Эдо, в Киото, в Осаке…». А артистами в традиционном японском театре кабуки могли быть только мужчины.
Артистическая среда была второй, после военных, субкультурой, в которой была развита гомосексуальность. Молодые актеры часто имели любовников, в том числе среди высшей знати. Актерская проституция была не только дозволенным, но и престижным занятием, и к профессионалам этого жанра японцы относились с уважением. А в XVII–XVIII веках японские мужчины освоили и другие легальные формы проституции, в том числе в банях и борделях.
Третьей субкультурой, в которой процветали гомосексуальные связи, были буддийские монастыри. Причем многие монахи, предаваясь любви с юными послушниками, вовсе не считали, что нарушают свои обеты — бытовала точка зрения, что к однополой любви обет воздержания не относится. Особо продвинутые монахи могли давать на этот счет отдельные обязательства, причем не всегда такие уж аскетичные. Сохранился текст обета, данного в 1237 году 36-летним монахом: «Я пробуду в храме Касаки до достижения сорока одного года… Переспав уже с 95 мужчинами, я обещаю, что их общее число не превысит за это время 100 человек… Я не буду любить и содержать никаких мальчиков, кроме Рию-Мару».
В эпоху Мэйдзи, когда Япония вступила на путь европеизации, ее законодатели решили, что теперь им и любовью следует заниматься по-европейски. А поскольку в странах Европы гомосексуальность в те годы, как правило, осуждалась, то и в Стране восходящего солнца любовь «нансёку» попала под запрет в 1873 году. Но закон этот просуществовал всего лишь семь лет, после чего его отменили. Сегодня однополая любовь в Японии считается абсолютно легальной, только возраст, начиная с которого ею можно заниматься, в некоторых префектурах установлен более высокий, чем для традиционных пар.
Бурные страсти в Тихом океане
Австралия
Австралия далеко, и там все не как у нас. Поэтому сначала поговорим о Европе. Мы, европейцы, какие бы победы ни одерживала на нашей земле сексуальная революция, в основном придерживаемся традиционной и жестко регламентированной формы брака. Чем бы ни занимался народ в свободное от семьи время, внутри семьи все в основном остается так, как было сто, и двести, и пятьсот лет назад. Одна жена — один муж. Возраст их примерно одинаков, разница в два-три года роли не играет. Если муж старше жены на пятнадцать лет, это обращает на себя внимание. Если на двадцать пять — об этом судачат кумушки. А уж если жена старше мужа, это, по всеобщему мнению, и вовсе ни в какие ворота не лезет.
Мы можем изменять своим супругам, мы можем разводиться, мы можем вступать в гостевые и прочие нетрадиционные браки… Но идеалом европейца, к которому он стремится, всегда была моногамная семья с супругами-ровесниками. Почти любая пара, выходящая из украшенной лентами машины возле дворца бракосочетания, мечтает жить вместе долго и без измен. Иногда им это удается. Но лет через двадцать муж все чаще будет провожать глазами резвых нимфеток, рассекающих по бульвару на роликах. А жена, вступившая в бальзаковский возраст, на пляже будет с тоской разглядывать загорелые плечи мускулистых двадцатилетних парней… Но и для мужа, и для жены дело, скорее всего, ограничится несбывшимися фантазиями, или тайной короткой связью, или скандальным и еще более коротким адюльтером… Иногда муж будет в шутку вздыхать: если б я был султан… И будет поддерживать инициативы о введении многоженства. Супруга не сможет слушать об этом без смеха: да ты и одну жену не способен прокормить, куда тебе двух, а тем более трех…
Казалось бы, нет в мире совершенства… Однако же оно есть! Есть страна, где седеющие мужья обнимают совсем еще юных жен, в то время как посторонние мальчики несут им убитых на охоте кенгуру… Страна, где бальзаковские дамы выходят за прекрасных юношей… Страна, где каждый знает, что чем старше он будет становиться, тем ярче будет его семейная жизнь. Эта страна — Австралия.
Конечно, не по всей Австралии царит столь безудержная гармония. Европейские миссионеры изо всех сил пытались и пытаются приобщить аборигенов к благам цивилизации, в том числе к моногамной семье. И некоторым это удается. Впрочем, миссионерам, по крайней мере католическим, такая навязчивость простительна: сами-то они не имеют опыта супружеской жизни и, наверное, хотят как лучше. Что же касается светских переселенцев из Европы, то они со свойственной им самоуверенностью никак не желают перенимать полезный опыт «дикарей». Поэтому в цивилизованной части страны семья выглядит примерно так же, как и у нас. И даже намечавшийся одно время дефицит невест, связанный с падением рождаемости, как-то устранили…
Чтобы узреть настоящую полигамную идиллию, надо удалиться в буш, туда, где еще живут немногие австралийские аборигены, сохранившие традиции предков. В Австралии существует много племен и, соответственно, много традиций. Поэтому схема семьи, о которой мы хотим рассказать, носит приблизительный характер. И реальная жизнь, и местные обычаи вносят свои коррективы. Но когда немецкий этнограф Фредерик Роуз в середине XX века путешествовал по Грут-Айленду, все было примерно так…
Внутри своего рода австралийцы не женятся. Обычно существует несколько родов, которые вступают между собой в брачные связи. В один из них и отсылают австралийского мальчика, когда ему исполняется девять лет. Отсылают, конечно, не для женитьбы. Просто ребенку пора становиться охотником, а у одного из членов дружественного рода слишком много жен и детей, и он не может прокормить их… Мальчик живет в большой семье своего наставника в течение девяти лет. Три-четыре жены обеспечивают всех продуктами собирательства, а с мясом дело обстоит хуже, для того и взяли помощника. Но вот мальчику исполняется восемнадцать лет — срок его службы окончен, да ему и самому пора обзаводиться семьей. Если он служил хорошо, его старший друг помогает ему в сватовстве, и юноша становится женихом. Но жениться ему предстоит еще очень нескоро. Дело в том, что австралийцы обручают своих дочерей, когда тем исполняется не больше трех-четырех лет. А случается, что невесту еще даже зачать не успели, и обручение сводится к обязательству отдать за юношу первую из дочек, какая родится.
Итак, семейная жизнь юноше обеспечена. Но ждать уж слишком долго! И поэтому, когда одна из женщин рода вдовеет, юноше отдают ее в качестве первой жены. Иногда эта жена годится юному австралийцу в бабушки, но он не в обиде: ведь пройдет несколько лет, и его ложе украсит подросшая девочка, которая пока еще лежит в пеленках. А сейчас молодой муж со своей почтенной женой отправляются на родину юноши, туда, где живут его мать и отец.