Ковыля явился часа через два, а Нинка все так же сидела, положив руки на колени.
– Сладенька? – удивился Ковыля, не веря своим глазам.
– Она, – кивнула Нинка.
Ковыля осторожно, на цыпочках, чтобы не спугнуть, подошел и сел рядом на краешек лавки.
– Ты поправилась ли?
– Поправилась.
– Не болит ли чего?
– Не болит.
Ковыля почесал шевелюру.
– И… И что?
– Что-что, – выдохнула Нинка. – Замуж зови давай, коли не передумал.
Ковыля свистнул и бухнулся на колени – да так, что чуть не расшибся. Нинка запустила пятерню в его пшеничные космы и вздохнула, закатив глаза. И впервые в этом Ковылином чесе ей не привиделся Ван Дамм.
Через пару дней коза Наташка переехала от Нинки к Мане. Везла ее Нинка на автобусе, чтобы не просить местных водил. Хотя, конечно, видели их с козой и сплетничали потом. Нинка отбрехивалась, мол, к козлу ее возила на знакомство, местные кавалеры Наташке-де не по нутру.
Маня удивилась, но взятку приняла. За Наташку же обещала «кровь из носу» ни одной душе не проболтаться о «той истории». Манин рот же, хотя и так был заткнут Клюквой, но Наташкой запечатался уже намертво. Нинке так спокойней было.
В Павловской слободе еще долго судачили о том, как до смерти любили Пашку Ковылю две королевы, но выбрал он «нашенскую». И правильно, правильно сделал. «Ненашенская» же с горя уехала восвояси, и там, восвоясях, наскоро вышла замуж за какого-то киевского механизатора. С горя, с горя, конечно. Не иначе назло Пашеньке.
До Мани в Стешино слухи те, конечно, долетали. Она никак не реагировала, лишь тихонечко улыбалась да гладила по мягкой шерсти двух своих коз.