1932 год ― Литературное приложение к [газете] «Таймс», 8 декабря 933/3: «жаргонизм, обозначающий смесь блефа, бравады, пустозвонства (сотрясения воздуха), а также то, что в свое время в армии называлось “дурить солдат”».
Формулировка «не по делу» уместна, только излишне обща и туманна. Она может относиться к обычным отступлениям и невинным вкраплениям «не в тему», которые отнюдь не всегда можно назвать туфтой. Более того, утверждение, что туфта ― разговор не по делу, ничего не сообщает о том, что за «дело» имеется в виду. Фигурирующее в обоих определениях «пустозвонство (сотрясение воздуха)»[18] привносит значительно больше ясности.
Называя чью-то речь «сотрясением воздуха», мы имеем в виду, что все исходящее из уст говорящего ― не более чем ветер. Его речь пуста и бессодержательна. В его устах язык изменяет своей цели, то есть не несет никакой информации, кроме того, что имел место выдох. В этом смысле «сотрясение воздуха» схоже с экскрементами, что, кстати, делает его близким эквивалентом брехни (bullshit). При «сотрясении воздуха» речь так же лишена информативного контента, как экскременты ― всех питательных элементов. Экскременты можно считать «трупом» пищи, остающимся после использования всех жизненно важных ее составляющих. Экскременты ― образ смерти, который мы сами производим, что, между прочим, совершенно неизбежно в процессе нашей жизнедеятельности. Возможно, поэтому экскременты и вызывают такое отвращение: ведь они вынуждают нас лицезреть смерть. В любом случае, сами по себе они так же мало служат целям поддержания жизни, как «сотрясение воздуха» ― целям коммуникации.
Теперь обратимся к следующим строкам из «Песни LXXIV» («Canto LXXIV») Эзры Паунда, которые Оксфордский словарь цитирует в статье bullshit, глагол (брехать, пудрить мозги):
Чо в библии-то, а, Снэг ?
Чо там за книги в библии ?
Назови-ка их, мне-mo не бреши[19]
Это требование предъявить факты. Тот, к кому оно обращено, очевидно, заявлял, что знает Библию или что озабочен ею. Говорящий подозревает, что это пустая болтовня, и требует подкрепить заявление фактами. Он не принимает лишь заверения в знании, а желает непременно в нем лично удостовериться. Иными словами, он объявляет о блефе. Связь между брехней и блефом подтверждается явным образом в словарной статье (bullshit, брехать), где цитируется Паунд:
«Глагол, пер. и непер., говорить ерунду (кому),
... т.е. добиваться чего-л. таким образом»[20].
И верно, брехня, похоже, предполагает своего рода блеф. Она однозначно ближе к блефу, чем ложь. Но что можно из этого заключить о природе брехни? В чем же здесь важное для нас различие между блефом и ложью?
И ложь, и блеф суть способы искажения, то есть обмана. Определяющим элементом лжи (вранья) является ее ложность, неистинность: лжецом называют прежде всего того, кто вслух говорит неправду. Но блеф тоже, как правило, имеет целью сообщение ложной информации. В отличие от обычного вранья, блеф скорее связан не с ложностью, а с притворством. В этом кроется его сходство с брехней (лажей, туфтой), чья суть ― не ложность, а подделка, фальшь, «липа». Для понимания упомянутого различия необходимо осознавать, что подделка или «липа» вовсе не обязательно в чем бы то ни было уступают оригиналу (кроме собственно подлинности). То, что вещь не подлинна, не означает, что в ней есть еще и другие изъяны. В конце концов, она может быть точной копией. Фальшивка плоха не тем, какова она сама по себе, а тем, как она была создана. Это подводит нас к схожей ― принципиальной и неотъемлемой ― характеристике сущности брехни: несмотря на то что она порождена безотносительно к правде, она необязательно ложна. Да, брехун извращает факты, но это не значит, что в итоге они не соответствуют действительности.
В романе Эрика Амблера «Грязная история» (Dirty Story) персонаж по имени Артур Симпсон вспоминает совет, данный ему в детстве отцом:
«Мне было только семь лет, когда убили отца, но я до сих пор очень хорошо помню его и кое-что из того, что он мне говорил... Одним из первых его поучений было: никогда не лги, если можешь просто навешать лапши на уши и добиться своего»[21][22].
В этом высказывании подразумевается не только существенное различие между ложью и брехней («лапша на уши»), но и предпочтительность последней. Конечно, Симпсон-отец не считал, что брехня нравственно выше лжи. Он также вряд ли полагал, что ложь менее действенна, чем брехня, в достижении целей, ради которых их употребляют. Возможно, он думал, что брехня легче сходит с рук. Или же, может быть, его мысль заключалась в том, что, хотя в обоих случаях человека одинаково легко уличить, последствия для брехуна будут в целом не так опасны, как для лжеца. И в самом деле, люди более терпимы к брехне, чем ко лжи ― наверное, потому, что мы менее склонны воспринимать брехню как личный вызов. Мы можем пытаться от нее отгородиться, но если мы отвернемся от нее, то скорее с раздраженным пожатием плеч, чем с чувством, что нас оскорбили, и возмущением, которые часто вызывает ложь. Ответить на вопрос, почему к брехне мы склонны относиться мягче, чем ко лжи, я оставляю самому читателю.
Не стоит, однако, сравнивать ложь с конкретными случаями брехни. Симпсон-отец в качестве альтернативы лжи выбирает «лапшу на уши». Здесь речь не просто об одноразовом применении брехни, а о целом алгоритме «брехливости» ради достижения цели, глядя по обстоятельствам. Этим, по-видимому, и обусловлено его предпочтение. Когда человек лжет, он действует сосредоточенно. Цель лганья ― замещение конкретной неправдой своего места в системе взглядов, чтобы не допустить проникновения туда правды. Это требует от лжеца определенного мастерства, состоящего в умении подчиниться объективным ограничениям, налагаемым тем, что он считает правдой. Он весьма озабочен соотношением правды и неправды. Он должен предполагать знание истины, дабы быть в состоянии солгать. Таким образом, чтобы успешно извратить истину, он должен руководствоваться ею самой.
С другой стороны, человек, прибегающий к брехне и «вешающий лапшу на уши» для достижения цели, куда свободнее лжеца. Его взгляд, не задерживаясь на частностях, носит скорее панорамный характер. Брехун не ограничивает себя внедрением конкретной неправды в конкретную точку, а значит, и не скован истинами, окружающими это место или пронизывающими его. Он готов, коли надо, подделать и весь контекст. Такая свобода, какую позволяет себе брехун (но не лжец), конечно, не обязательно означает, что его задача легче. Но брехун творит свою брехню существенно менее аналитичными и глубокомысленными методами, чем лжец свою ложь. В брехне больший размах и независимость, в ней есть полет импровизации, большая красочность и игра воображения. Это не столько мастерство, сколько искусство. Отсюда широко распространенное понятие «артист (брехни)» (bullshit artist)[23]. Мне кажется, что рекомендация, данная Артуру Симпсону, выражает тягу его отца к этому типу креативности, вне зависимости от его выгод или эффективности в сравнении с более жесткой и строгой «дисциплиной» лжи.
Брехня не искажает ни уверенности брехуна в описываемой действительности, ни самой действительности. Это ― удел лжи, которая лжива по определению. А брехня не обязательно ложна; ее отличие от лжи заключается в цели искажения. Брехун не обязан обманывать (или пытаться обмануть) относительно фактов или своих представлений о фактах. Его цель ― обмануть насчет своих действий и намерений. Это и есть единственное непременное качество брехуна.
В этом и состоит принципиальное различие между брехуном и лжецом. И тот и другой делают вид, будто их цель ― сказать правду. Успех их предприятия зависит от того, удается ли им нас обмануть. Лжец скрывает от нас намерение увести в сторону от верного восприятия реальности: мы не должны знать о его намерении убедить нас в том, что сам он считает ложным. Брехун же скрывает от нас другое ― свое безразличие к истине или лживости своих слов; его задача ― не дать нам узнать, насколько ему не важно ― сообщает он правду или скрывает ее. Из этого не следует, что речь брехуна сбивчива и бессвязна. Это лишь значит, что им движет мотив, никак не связанный с действительным положением дел.
Невозможно солгать, не думая, что знаешь правду. Брехать же можно и без такого убеждения. Лжец как-никак имеет дело с правдой, а значит, проявляет к ней некоторое уважение. Честный человек говорит только то, в чем убежден сам. Лжец соответственно говорит только то, что сам же считает ложным. Брехуну же совершенно все равно: он ни на чьей стороне. Ему безразличны и правда, и ложь. В отличие от честного человека или лжеца, брехун сверяется с фактами лишь там, где это необходимо, чтобы брехня сошла ему с рук. Неважно, верно ли его высказывания описывают реальность. Он их подбирает или выдумывает на ходу в зависимости от задачи.
В сочинении «О Лжи» Блаженный Августин различает восемь видов лжи, которую он классифицирует по заложенному в ней намерению или обоснованию, оправдывающему ее. В семь из этих восьми типов входит такая ложь, к которой прибегают, считая ее необходимым средством для достижения некой цели, отличной от прямого введения в заблуждение. Иными словами, лгун применяет ее не из любви к неправде. Так как к подобной лжи обращаются ради мнимой ее необходимости для некой цели (а не просто ради обмана), Блаженный Августин полагает, что она неумышленна, ибо лгун не хотел просто солгать, а преследовал цель. Итак, это не настоящая ложь, и прибегающие к ней не являются в строгом смысле лжецами. Но лишь последняя, восьмая категория охватывает то, что он определяет как «ложь исключительно ради удовольствия солгать и обмануть, то есть настоящая ложь»