однажды сказал: «Как можно ожидать, что кто-то другой не раскроет твой секрет, когда ты сам не смог удержать его в секрете».
Я, как и другие американцы, выросла в культурной среде, где «делиться» информацией считалось практически гражданским долгом. Любая близость начиналась только с того момента, когда ты выкладывал собеседнику все свою подноготную, все мысли, комплексы и чувства. Француженки выросли в совершенно ином культурном контексте. Здесь правит идея о том, что определенные барьеры и хорошо выдержанная дистанция создают личное пространство, которое, в свою очередь, создает ощущение личного благополучия. Обязательный эмоциональный контроль и общая рассылка в пространство информации личного характера делают жизнь некомфортной, а либидо при этом угасает.
В 1940-х гг. французский журналист Де Саль в эссе, опубликованном в журнале The Atlantic, писал о том, что у американцев прослеживается стремление достичь нравственной безупречности за счет «убийственной откровенности».
«Правда взрывоопасна, – писал он. – И в особенности осторожного обращения требует в жизни женатых людей. Никто не призывает лгать, но когда человек для того, чтобы доказать свою храбрость, начинает жонглировать гранатами, толку мало. Во-вторых, теория абсолютной честности предполагает, что, если любовь не выдерживает постоянного артобстрела, то за такую любовь не стоит бороться. …Люди хотят, чтобы их любовные отношения были похожи на постоянную битву. После уничтожения линии обороны начинается процесс примирения, который инициирует одна или обе «воюющие» стороны. Потом может произойти развод, и одна из сторон начинает искать нового партнера для ведения военных действий».
Де Саль предупреждает, что у любителей безжалостно «резать правду-матку» могут «развиться отрицательные черты характера, чего можно было бы избежать, если бы таких качеств не было».
Признаюсь, что я сама грешила таким поведением на ранней стадии отношений с моим мужем. Мой муж вырос в небольшой деревне в Бургундии. Дома в этой деревне находились очень близко друг к другу, и чтобы личные секреты не стали достоянием всей деревни, жителям приходилось строго их хранить. Я выросла в другой культурной среде и, как и многие американцы, стремилась к полной откровенности в отношениях, поэтому делала все возможное, чтобы узнать детали прежней жизни моего мужа. Кто был его первой любовницей? Дочь деревенского мясника? Или булочника? Или, может быть, какая-нибудь городская, а не деревенская девушка? Где они занимались сексом? На ферме? Или в заброшенной крепости? Был ли мой муж доволен сексом? Я чувствовала себя, как Маргарет Мид[62], изучавшая брачные ритуалы и обычаи разных племен аборигенов на Борнео. Я сгорала от любопытства и стремилась узнать, как проходит половая жизнь тех, кто близок к природе.
К сожалению, мой муж не отвечал на мои вопросы. По сей момент я не имею ни малейшего представления о том, какой была его сексуальная жизнь в юности, и мне остается надеяться, что она была счастливой. Однажды на мои вопросы он ответил так: «Зачем тебе это надо знать? Француженок такая информация вообще не интересует».
Замечу, что члены моей семьи не в меньшей мере продемонстрировали свое любопытство по поводу моего мужа, когда встретились с ним впервые. Мои родственники во время нашего общего обеда забрасывали его настолько личными и не касающимися их вопросами, что муж прошептал мне на ухо: «Это допрос инквизиции?» Когда же я впервые ужинала в обществе его родственников, ситуация была диаметрально противоположной. Пять часов мы провели вместе за одним столом, заставленным самыми разными блюдами, все говорили, не переставая, и никто не задал мне ни одного вопроса личного характера. Я почувствовала огромную разницу в вопросах такта и воспитания между моими и его родственниками. Но тогда я поняла все иначе. Я думала: какую оплошность я допустила, чтобы заслужить такое равнодушное отношение? Может быть, я неправильно пользовалась маленькими вилками для улиток? Может быть, я слишком рано перешла с ними на «ты» и обидела их своей фамильярностью? Или совершила какую-нибудь другую непростительную ошибку? В общем, с его родственниками все было совсем по-другому, чем с моими. Я практически не участвовала в разговоре. «Никто не задавал тебе вопросов из вежливости, – объяснил муж после ужина. – Из уважения к твоей личной жизни».
Ах вот оно что!
Европейское уважение частной жизни другого человека является полной противоположностью принятой в Америке открытости. Французы с рождения приучены не залезать на чужую личную территорию хотя бы благодаря особенностям своего языка. В английском языке существует универсальное местоимение «you»[63], а во французском – вежливое vous (вы) очень отличается от панибратского tu (ты). Демократичное французское tu, конечно, активно употребляют во многих ситуациях и социальных контекстах. Местоимение vous используют при обращении к незнакомому человеку и в ситуации, когда вы хотите показать уважение к собеседнику, который старше вас по возрасту или выше по социальному положению. (Существует немало семей, где дети обращаются к родителям на «вы».)
Правильное употребление vous и tu во многом интуитивно, и потому изучающим французский язык американцам оно нередко дается сложнее, чем спряжение французских глаголов. А мне очень нравится, когда после долгого формального общения с использованием местоимения vous французы переходят со мной на tu. Этот переход знаменует начало неформальных дружеских отношений и всегда очень радует. За все мои годы проживания во Франции я ни разу не переходила на «ты» по собственной инициативе. Я не хочу никому навязывать чувство близости. То, что я чувствую расположение и близость к другому человеку, совершенно не значит, что его чувства ко мне взаимны. Я не хочу рисковать тем, что после того, как перейду на «ты», собеседник будет продолжать обращаться ко мне вежливым vous. Это очень похоже на:
– Давай будем друзьями.
– Нет, не стоит.
В Штатах все совсем иначе. Там по-французски хочется всем говорить tu, а обращение vous использовать только при разговоре с высокопоставленными дипломатами или государственными деятелями. В демократической американской культуре принято обращаться на «ты» даже к президенту. Кроме этикета vous и tu, французы обычно обращаются друг к другу с использованием слов Madame или Monsieur. Это отчасти выглядит так, будто французы скрывают свои имена, словно секретный пин-код кредитной карты[64]. Возможно, именно по причине отсутствия в английском языке вежливой формы обращения на «вы» мы и стремимся стать со всеми близкими друзьями, и рассказываем встречным и поперечным людям подробности сугубо личного характера, которые французы вряд ли бы поведали даже своему психоаналитику.
Французы считают, что любовь – это бесконечная гамма романтических переживаний, и французский язык дает им возможность мгновенно определять и устанавливать уровень близости между двумя индивидами. Благодаря особенностям своего языка французы в состоянии улавливать очень тонкие оттенки смысла, зачастую непостижимые для нас, англосаксов. (В этой связи я хочу вспомнить тот факт, что слоны воспринимают распространяющиеся по поверхности земли инфразвуки и получают информацию о том, кто к ним приближается. Кто бы мог предположить, что такое возможно?)
Французы наделены способностью составлять общее целое из мельчайших деталей и интуитивно понимать смысл незначительных слов и жестов. В книге Ролана Барта «Речь влюбленного» (A Lover’s Discourse) есть описание таких деталей:
«Пожатие руки, о, сколько в этом смысла! Незаметное прикосновение ладоней, колено, которое не отодвигают, словно нет ничего естественнее этого прикосновения, рука, которую положили на спинку дивана и на которую постепенно приляжет чья-то голова. Это целый рай тонких намеков, настоящий праздник не чувств, а смысла».
Француженки считают, что молчание может быть очень сексуальным.
Я вспоминаю кинокартину Эрика Ромера, в которой на всем протяжении фильма режиссер рассказывал об эротизме колена Клер.
«У французов очень странные идеи относительно личной жизни. Им кажется, что она должна быть только личной».
Француженки считают, что молчание может быть очень сексуальным. Если хочешь, чтобы мужчина мгновенно потерял к тебе интерес, расскажи ему про свою жизнь все и попроси его в деталях поведать всю его жизненную историю. Ничего не скрывай. Писательница Камилла Лоранс выразила эту мысль так: «Когда ты охвачен страстью, слова только мешают. Более того, слова убивают страсть». Во Франции любовные игры соблазна не приветствуют полной откровенности и раскрытия личных тайн. Французов возмутило не то, что президент Саркози развелся с первой женой и мгновенно женился на певице и модели Карле Бруни. Им очень не понравилось то, что президент начал с упоением публично демонстрировать свои отношения и новую жену, как ребенок новую игрушку. Саркози нарушил принцип тайны личной жизни. Французы считают безвкусным «трубить» направо и налево о том, что происходит в твоем секретном саду.
Стремление французов спрятаться от пытливых и любопытных глаз прослеживается даже в их архитектуре. Жан-Бенуа Надо́ и Жюли Барлов так пишут в книге «Шестьдесят миллионов французов не могут ошибаться»:
«Французский дом является полным отражением натуры своих владельцев. Внутренний двор никогда не видно с улицы. Парижские дома стоят, повернувшись задом к улице, на которую выходят». Французы скрывают от общественности свою личную жизнь и то, что происходит у них дома за закрытыми дверьми. По мнению французов, соблазны внутренней жизни гораздо интересней внешнего лоска и бравады. Франсуа Трюффо