Ну-ну!» – фыркнула бы Санни в ответ на это. Но Дэйв, выросший без отца, никогда бы не позволил своим дочерям пройти через такое.
Стрелка на часах в «Пора постричься» подбиралась к цифре четыре. С момента открытия прошло уже почти шесть часов, но в магазин так и не заглянул ни один покупатель. Может быть, это место проклято? Несколько недель назад Дэйв болтал с продавщицей из соседней булочной, пока та складывала его пирожные в бумажный пакет. Здесь все еще пользовались старомодными техническими весами. В большинстве магазинов их уже давно вытеснили электронные, определяющие вес с точностью до сотой фунта, но Дэйв предпочитал неточную элегантность весов, с удовольствием наблюдая, как чаши с каждым следующим пирожным постепенно выравниваются.
– Давайте-ка посмотрим, – сказала продавщица Элси, которой приходилось вставать на носочки, чтобы дотянуться до весов. – Долгие годы здесь был хозяйственный магазин мистера Фортунато. Затем, в шестьдесят восьмом году, старик огорчился из-за беспорядков, продал его и уехал во Флориду.
– Но в Вудлоне ведь было тихо. Беспорядки были далеко отсюда.
– Вы правы, но они все равно на него повлияли. Так что Бенни продал магазин какой-то женщине, которая стала продавать детскую одежду, но цена у нее была слишком завышенной.
– Завышенной?
– Ну, в смысле высокой. Кто станет тратить двадцать долларов на свитер, который ребенок поносит от силы месяц? Так что она продала магазин молодой парочке. Те открыли ресторан, но из этого тоже ничего не вышло. Они не знали, с чего начать, – даже на то, чтобы подать обычный омлет, у них уходило минут сорок пять. Затем здесь открылся книжный. Но если есть «Гордонс» вверх по Вествью и «Уолденбукс» на Секьюрити, кто попрется в Вудлон за книгой? Потом открылся прокат смокингов…
– Дарты, – перебил ее Дэйв, припомнив сутулого мужчину с измерительной лентой на шее и его скромную жену с длинными, раньше времени поседевшими волосами. – У них я и выкупил свой магазинчик.
– Хорошие люди, толковые. Но когда народ хочет одеться поприличнее, он обычно идет туда, где одевался всегда. Смокинги – это традиция. Они как похоронное бюро: ты отдаешь предпочтение тому магазинчику, куда ходил твой отец, а он – туда, куда ходил его отец, и так далее. Если хочешь открыть что-то новое, лучше поезжай в другой район, где еще нет ничего подобного, где у людей нет привязанностей.
– Получается, четыре разных дела менее чем за семь лет.
– Ага. Это место прямо как черная дыра. В каждом районе есть такой магазинчик, который не пользуется спросом. – Тут продавщица резко закрыла ладонью рот, все еще держа в руках пакет с пирожными. – Простите, мистер Бетани. Уверена, у вас все получится с этими вашими… эм-м…
– Цацками?
– Чем?
– Да нет, ничего.
Пожалуй, было слишком глупо с его стороны ожидать, что в немецкой булочной, где без зазрения совести продают «еврейский» ржаной хлеб, поймут еврейское слово, не говоря уже о самоиронии, которую Дэйв вкладывал в это слово. Цацки. Товары в его магазине были прекрасными, единственными в своем роде. Тем не менее даже те люди, которых он знал, благодаря Агнихотре и культу пяти огней, казалось бы, единомышленники, не понимали продаваемых им вещей. Если бы он жил в Нью-Йорке, Сан-Фрациско или Чикаго, магазин пользовался бы бешеной популярностью. Но он жил в Балтиморе, а здесь все иначе. Однако именно здесь он встретил Мириам, именно здесь завел семью. Разве он мог об этом жалеть?
Над входной дверью тихо звякнул китайский колокольчик. Вошла женщина средних лет, и Дэйв сразу списал ее со счетов, предполагая, что она всего лишь хочет узнать, как куда-нибудь пройти. Затем он понял, что она с ним примерно одного возраста, – ей, должно быть, было лет сорок пять или около того. Дэйва сбил с толку ее вид: вязаный розовый костюм и квадратная сумочка.
– Я подумала, у вас могут быть какие-нибудь необычные предметы для пасхальных корзин, – сказала она немного дрожащим голосом, словно опасаясь, что необычный магазин требует необычного этикета. – Что-нибудь наподобие сувенира?
Черт возьми! Мириам же предлагала ему запастись сезонными товарами, а он ее проигнорировал. Конечно, он приготовился к Рождеству, но с Пасхой решил даже не заморачиваться.
– Боюсь, что нет, – ответил Дэйв.
– Совсем ничего? – Женщина, казалось, расстроилась не на шутку. – Ну, не обязательно именно к Пасхе, просто что-нибудь близкое к этой теме. Яйцо, цыпленок или, может, кролик? Что угодно.
– Кролик, – повторил хозяин магазина. – Знаете, кажется, у меня есть несколько деревянных кроликов с Эквадора. Но они немного великоваты для пасхальной корзины.
Он подошел к полкам с товарами из Латинской Америки, аккуратно снял с нее резного кролика и передал его женщине, словно младенца, которого нужно было покачать. Посетительница внимательно осмотрела его, держа на вытянутых руках. Кролик, вырезанный из куска дерева несколькими быстрыми и точными движениями скульптора, был прост и примитивен. Он был слишком хорош, чтобы стать сувениром в пасхальной корзине. Это ведь не игрушка. Это искусство.
– Семнадцать долларов? – спросила женщина, глядя на ценник, приклеенный к основанию. – За это?
– Да, но простота… – Дэйв даже не потрудился закончить предложение. Он понял, что потерял клиента, но затем вдруг вспомнил о Мириам, о ее бесконечной вере в него и решился на последнюю попытку. – Знаете, у меня, кажется, есть еще несколько резных яиц в подсобке. Я нашел их на ярмарке ремесел в Западной Вирджинии. Они раскрашены в яркие цвета – красный, синий.
– Правда? – спросила посетительница с неподдельным интересом. – Покажите, пожалуйста, будьте добры.
– Хм… – Эта просьба была очень деликатной, так как означала, что хозяину придется оставить покупательницу в магазине одну. Вот что значит сэкономить на помощнике. Иногда Дэйв приглашал клиентов пройти за ним в подсобку, изо всех сил стараясь делать вид, что оказывает им особую честь, а не переживает, как бы они чего не стащили. Но он даже не мог представить, чтобы эта женщина что-то у него украла или вытащила деньги из кассы – древнего аппарата, который громко звенит, если его открыть. – Минутку, я их сейчас поищу.
Чтобы найти их, Дэйву понадобилось куда больше времени, чем должно было. В голове у него все это время звучали слова Мириам – пусть и с легким, но все же упреком – насчет инвентаризации товара и системности. Но вся суть его магазина как раз и заключалась в том, чтобы избежать подобных вещей, избавить себя от жутких цифр. Он до сих пор помнил свое разочарование, когда жена не уловила смысла в названии магазина.
– «Человек с голубой гитарой» – а люди не подумают, что это музыкальный магазин? – спросила она.
– Ты разве не понимаешь? – удивился ее муж.
– Ну почему же. Это вроде как… забавно. Сейчас ведь модны всякие такие названия. Типа «Вельветовые грибы» и все в таком роде. И все же мне кажется, это может запутать людей.
– Это из Уоллеса Стивенса. Поэта, который был страховым агентом.
– А, автор «Императора мороженого», ну да.
– Стивенс, как и я, был художником, вынужденным заниматься мирскими делами. Он продавал страховки, хотя в душе был поэтом. А я был финансовым аналитиком. Теперь ты видишь связь?
– А разве Стивенс не был директором страховой компании? И разве он не совмещал работу с творчеством?
– Ну да, я и не говорил, что сходство абсолютное. Но в целом-то…
Мириам ничего не ответила.
Дэйв нашел яйца и отнес их к прилавку. Магазин снова был пуст. Он тут же бросился проверять кассу, но все ее скудное содержимое было на месте, да и самые драгоценные вещи – ну, точнее, полудрагоценные ювелирные изделия из опалов и аметистов – лежали нетронутыми на своем привычном месте под стеклом. Только проверив сохранность товаров, он увидел на прилавке конверт, адресованный Дэйву Бетани. Может быть, пока он был в подсобке, заходил почтальон? Но, кроме имени, на конверте больше ничего не было.
Он открыл его и нашел записку, написанную размашистым нервным почерком, прямо как голос женщины в розовом костюме.
«Уважаемый мистер Бетани,
Вам следует знать, что ваша жена изменяет вам со своим боссом, Джеффом Баумгартеном. Прошу вас, положите этому конец. На кону стоит благополучие ваших детей. К тому же мистер Баумгартен счастлив в браке и никогда не бросит свою жену. Вот почему матерям не место в офисе».
Подписи не было, но Дэйв не сомневался, что записку написала миссис Баумгартен, а это означало, что вся эта история с работой на Пасху – не более чем выдумка. Дэйв не знал босса своей жены. Знал только, что тот был евреем и окончил школу в Пайксвилле на пару лет раньше его. Возможно, миссис Баумгартен хотела незаметно оставить письмо на прилавке, но отсутствие посетителей в магазине испортило ее замысел. Или, может, она написала его просто так, на случай, если не сможет сказать ему все напрямую. Странно – последнее предложение звучало так, словно она провела целый социальный опрос, чтобы подкрепить свою позицию пострадавшей стороны. Дэйву понадобилась всего доля секунды, чтобы вспомнить слово «рогоносец» и применить его по отношению к себе. А потом он почувствовал еще и острый укол жалости к этой женщине среднего класса, вынужденной писать анонимные записки. Не так давно по местным новостям смаковали подробности личной жизни губернатора, который изменял жене с секретаршей. Жена тогда отсиживалась в особняке и отказывалась выходить, в надежде что ее муж одумается. Супруга губернатора и эта миссис Баумгартен были очень похожи – обе жили на северо-западе Балтимора, обе еврейки, слегка полноватые и прилично одетые, что было заслугой их мужей. Иметь отношения на стороне – это привилегия мужей, неважно, готовы ли их жены с этим смириться или нет. Любовницами же могут быть только симпатичные, ничем не обремененные девушки: секретарши или стюардессы, как Голди Хоун в фильме «Цветок кактуса». Мириам просто не могла изменить Дэйву. Она ведь была матерью, причем хорошей матерью. Бедная миссис Баумгартен! Очевидно, муж ей изменял, но она не знала, с кем именно, и поэтому решила наброситься на Мириам, самую удобную жертву.