– Кэй, я тебе, конечно, всецело доверяю, и мне нужна твоя помощь, но должны быть какие-то границы. Есть вещи, которые на данный момент касаются только меня и Хизер, – заявила Бустаманте. – Если – я повторяю «если», так как теоретически все еще может измениться, – Хизер подделала свои документы, то я буду требовать право на защиту этой информации в соответствии с пятой поправкой: никто не обязан свидетельствовать против самого себя. Она пытается защитить свою жизнь, а я – ее права.
– Хорошо, – отозвалась соцработница. – Но я вряд ли смогу помочь, не владея при этом надлежащей информацией.
Глория улыбнулась:
– Мне не нужен помощник, Кэй. Мне нужен тот, кто сможет обеспечить Хизер жильем на время, пока все не утрясется. Жильем и, возможно, материальной помощью.
Салливан даже не стала спрашивать, почему Бустаманте сама не может одолжить денег своей клиентке или взять ее пожить к себе. Это было бы слишком щедрым для адвоката, который и без того нарушил свои принципы, взявшись за дело без предоплаты в виде солидной пачки долларов.
– Да уж, Глория. В чем, в чем, а в системе социальной помощи ты не смыслишь ровным счетом ничего, – проворчала соцработница. – Во всем Мэриленде никто не получал финансовой помощи с самых, черт бы их побрал, девяностых. Кроме того, чтобы на что-то претендовать, нужны документы. Свидетельство о рождении, страховка.
– А как насчет оказания помощи жертвам? Может быть, есть какая-то организация, куда мы могли бы запихнуть Хизер?
– Они специализируются на психологической поддержке, а не на финансовой.
– Вот на это полиция и рассчитывает, – сказала адвокат. – У Хизер Бетани нет денег, ей некуда идти… кроме как в тюрьму, конечно. Чтобы избавить себя от этого, ей нужно рассказать, где она жила и чем занималась. Но Хизер этого делать не хочет.
Пациентка покачала головой:
– В настоящий момент моя новая жизнь – это все, что у меня есть.
– Как ты не понимаешь? – повернулась к ней Кэй. – Тебя уже не оставят в покое.
– Почему? – Этот детский вопрос Хизер задала детским тоном.
– Дело сестер Бетани из тех, что привлекают к себе очень много внимания со стороны общественности, – ответила за Салливан Глория.
– Но я ведь уже сказала, что не хочу быть Хизер Бетани.
Глупо, но Кэй вдруг вспомнила старое телешоу. Марло Томас со своими огромными глазами и длинной челкой играла девушку из провинциального городка, которая приехала в Нью-Йорк, чтобы стать звездой Бродвея.
Теперь суть происходящего была примерно та же, вот только актриса поменялась.
– Ты не хочешь быть самой собой? – спросила Бустаманте.
– Не хочу, чтобы ко мне относились как к какой-то сумасшедшей или печально известной, как к сбежавшей невесте или бегунье из Центрального парка[20]. Слушай, я многое отдала, чтобы начать жить хотя бы наполовину нормальной жизнью. Меня лишили родителей, когда я была еще ребенком. Я многое повидала. Бросила колледж, сменила кучу работ, прежде чем нашла ту, которая мне подходит и которая позволяет жить такой жизнью, какую все нормальные люди принимают как само собой разумеющееся.
– Хизер, не хочу показаться грубой, но перед тобой могут открыться отличные финансовые возможности, стоит тебе только того захотеть. Твоя история – это готовый товар. – Глория скривила рот в усмешке. – По крайней мере, я так полагаю. Я взялась за это дело только потому, что поверила, что ты та, кем себя называешь.
– И ты не ошиблась. Я Хизер Бетани. Спроси что угодно о моей семье. Отец – Дэйв Бетани, бабушка по отцу – Тилли Бетани, муж бросил ее вскоре после свадьбы. Она работала официанткой в старом ресторане «Пимлико» и не любила, когда ее называли бабушкой. Позже она переехала во Флориду, в Орландо. Мы навещали ее каждый год, но ни разу не были в Диснейленде, потому что отец нам не разрешал. Отец родился в тридцать четвертом и умер, кажется, в восемьдесят девятом. По крайней мере, тогда ему отключили телефон. – Больная тараторила, не умолкая, словно боялась, что ее перебьют и начнут задавать вопросы. – Разумеется, я следила за ними. Моя мать, Мириам, тоже, кажется, умерла, потому что я ничего не смогла о ней разузнать. Может, потому, что она из Канады, не знаю. Так или иначе, где бы я ни искала, ничего не было, вот я и решила, что она умерла.
– Твоя мать была канадкой? – тупо повторила Кэй. – Но она жива, Хизер. По крайней мере, так считает тот детектив. Еще пять лет назад она точно жила где-то в Мексике. Сейчас они пытаются ее разыскать.
– Моя мама… жива? – Всплеск эмоций на лице пациентки был необычайно прекрасен, как сильный ливень, разразившийся посреди летнего солнечного дня. Салливан никогда не видела, чтобы радость и печаль в крайних своих состояниях пытались сосуществовать в одном месте. Она понимала радость лежащей перед ней женщины. Вот перед ней сидела Хизер Бетани, которая столько лет считала себя сиротой, у которой не было ничего, кроме имени и истории своей жизни, смахивающей на повесть из бульварной газеты. А теперь оказывается, что ее мать жива. Она не одна.
И все же в ее лице читались гнев и сомнение.
– Ты уверена? – требовательно спросила Хизер. – Говоришь, она жила в Мексике пять лет назад, но уверена ли ты, что она жива до сих пор?
– Детектив, кажется, уверен, но ты права, они ее еще не нашли.
– А если все-таки найдут…
– То, скорее всего, приведут сюда, – медленно произнесла Глория, пристально уставившись больной в глаза. Этот взгляд напомнил Кэй заклинателя змей, если, конечно, можно представить себе раздраженного заклинателя змей в помятом вязаном костюме. – И как только она здесь окажется, они захотят сделать тест на совпадение ваших ДНК. Понимаешь, к чему все это приведет?
– Я не вру. – Хизер сказала это скучающим голосом, как бы намекая, что ложь была бы только напрасной тратой сил. – Когда они ее сюда приведут?
– Зависит от того, как скоро ее найдут и что ей скажут. – Бустаманте повернулась к Кэй. – Хизер может остаться в больнице, пока, скажем, не найдется ее мать? Уверена, она с радостью приютит ее.
– Это невозможно, Глория. Она должна уехать сегодня. Администрация выразилась по этому поводу очень четко.
– Ты только играешь полиции на руку. Если она окажется на улице, без плана действий и без какой-либо помощи, они отправят ее в тюрьму…
Хизер застонала нечеловеческим голосом.
– Как насчет Дома милосердия? – спросила адвокат. – Она могла бы поехать к ним.
– Это приют для женщин, которых избивают мужья, – возразила соцработница. – И мы обе с тобой прекрасно знаем, что у них там и без того народу хватает.
– После всего, что мне пришлось пережить, – сказала Хизер, – неужели я ничего не заслуживаю?
– Прошло ведь уже тридцать лет, верно? – Кэй вдруг почувствовала непреодолимое желание узнать, что именно случилось с этой женщиной. – Я не думаю, что…
– Ладно, ладно, ладно, ладно, ладно. – Несмотря на то что в ее словах прозвучал намек на согласие, пациентка яростно покачала головой, встряхнув яркими белокурыми волосами. – Я все расскажу. Я все тебе расскажу, и ты наконец поймешь, почему мне нельзя в тюрьму.
– Только не в присутствии Кэй! – скомандовала Глория, но Хизер завелась, и ее было уже не остановить.
«Она даже не понимает, что я все еще здесь, – подумала Салливан. – Или понимает, но ей все равно». Доверие или безразличие, уверенность в ее честности или лишнее напоминание о том, что Кэй для нее никто?
– Это был полицейский, – говорила больная. – Он подошел ко мне и сказал, что что-то случилось с моей сестрой и что я должна пойти с ним. Я пошла. Вот так он нас двоих и украл. Сначала ее, потом меня. Он запер нас в кузове своего фургона и увез.
– Мужчина в костюме полицейского, – поправила ее Глория.
– Нет, именно полицейский, прямо отсюда, из Балтимора. У него был значок и все такое. На нем тогда, кстати, даже не было формы, но они ведь ее не всегда носят. Майкл Дуглас и Карл Молден из сериала «Улицы Сан-Франциско» не носили форму. Так вот, тот полицейский сказал пойти с ним, что все будет хорошо, и я поверила ему. Эта была моя самая большая ошибка. Я доверилась ему, и это разрушило всю мою жизнь.
На этом последнем слове – «жизнь» – эмоции, которые женщина долго сдерживала, прорвались наружу, и она разрыдалась, причем с такой силой, что адвокат в растерянности отодвинулась от нее, не зная, что делать. Кэй обошла Глорию и осторожно обняла Хизер, пытаясь не задеть временную шину на ее левом предплечье.
– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Мы найдем тебе место пожить. У меня есть знакомые, они сейчас в отпуске. В крайнем случае ты сможешь пожить пару дней у них.
– Только не в полицию, – выдавила из себя Хизер сквозь слезы. – Только не в тюрьму!
– Ну конечно, – сказала Салливан и вопросительно посмотрела на Бустаманте. Согласна ли она с ее решением? Но Глория улыбалась торжествующей, самодовольной улыбкой.
– Вот теперь, – адвокат провела языком по нижней губе, – теперь нам есть от чего оттолкнуться.
Глава 15
Еще одна ночь. Все говорили ей, что она должна была уехать сегодня, но она вырвала у них еще одну ночь, что только доказывало ее теорию: все лгут, причем постоянно. Еще одна ночь. Много лет назад она слышала ужасную попсовую песню с таким названием. По сюжету отвергнутый любовник умолял свою возлюбленную подарить ему еще одну ночь. Вообще, если подумать, то подобные мотивы в поп-музыке не редкость. «Поцелуй меня утром. Я не могу заставить тебя полюбить». Хизер никогда этого не понимала. В юности, когда она еще пыталась устроить свою личную жизнь – и, как ни удивительно, снова и снова терпела неудачу, – парни бросали ее спустя всего несколько месяцев, будто чувствовали исходящий от нее запах гнили и смерти, будто видели отпечатанный у нее на теле срок годности и понимали, насколько испорченной она была. В любом случае, когда молодой человек ее бросал, меньше всего на свете ей хотелось провести с ним еще одну ночь. Иногда она швыряла все, что попадалось под руку, иногда плакала, иногда облегченно смеялась, но никогда не умоляла провести вместе еще одну ночь или поцеловать ее утром. Как ни крути, это был бы всего лишь секс из жалости. Должна же оставаться у человека хоть капля гордости.