И она снова откусила кусок булочки.
Поговорить. Это звучало разумно. Яков немного успокоился и сделал глоток из чашки. С удивлением ощутил, как мягко чай коснулся нёба, как оставил после себя приятный пряный привкус. Тетин чай оказался куда вкуснее купленного бабушкой и напомнил травки, что заваривал ему порой дядька Тихомир. Яша подумал, что надо будет поинтересоваться у Яры, где такое раздобыть и сколько оно стоит. Содержание, что установили ему на Буяне, было не то чтобы очень большим.
А еще Яша ощутил, что ему стало легче. Словно сказанные слова имели вес, и он наконец-то сбросил его со своих плеч.
– Я всё хочу обнять ее после, а она не дается, – высказал он то, что сводило его с ума. – Это нормально? Я просто подумал, вдруг в этом мире такое не принято, и я ее этим оскорбляю.
На самом деле Яков думал не только об этом. Еще о том, что, возможно, он неприятен Злате, и она сторонится его прикосновений. Но это уж совсем никак не укладывалось в происходящее.
Взгляд у Яры стал едва ли не жалостливый.
– Малыш, тебя имеют.
– Что?
– Да так, забудь. Я просто хотела сказать, что обняться после – это самая естественная вещь в любом из миров. Ну, только если у человека нет каких-то психологических проблем, но обычно, если один не хочет заставлять другого переживать, то предупреждает об этом заранее. Знаешь… – она покусала губу, совсем как он недавно, – в двадцатые годы прошлого века в этом мире была озвучена так называемая теория стакана воды. Если коротко, то она гласила, что заняться сексом должно быть всё равно что выпить стакан воды, и никакие симпатии, любовь и прочее тут ни при чем. Только эта теория недолго прожила. Потому что так не получается. Ну, то есть у кого-то, может, и получается, и ему нормально, в конце концов, все мы разные, но вряд ли это можно назвать абсолютной нормой для всех. И не коверкай себя, если тебе кажется, что этот мир требует от тебя каких-то иных чувств. Ничего такого он не требует. Чувствуй, что чувствуешь. Если тебе такой вариант не подходит, значит, не подходит. Ну вот такие мы, Соколовы, неправильные, хотим, чтобы было по любви. Доверия хотим. Уважения. Заботы. А уважение и забота – это когда один не может получать удовольствие, зная, что другому сейчас плохо. Потому что это вообще норма, и она должна соблюдаться всегда, независимо от того, сколько раз ты планируешь с человеком переспать. А если кому-то от тебя нужен только секс, то это не про любовь и не про отношения.
И она улыбнулась.
Яша повторил про себя сказанное. Оно не то чтобы противоречило тому, чему учил отец и чего хотел он сам. Уважать. Доверять. Заботиться друг о друге. Не причинять другому боли. Значит, эти правила продолжали работать и здесь. И они, возможно, были куда важнее, чем выбрать себе одного человека на всю жизнь. Последнее в его мире было призвано защитить женщину и сделать так, чтобы ничего плохого с ней не случилось. Но если в этом мире за подобное женщина не подвергалась поруганию и могла не опасаться того, что ей косу отрежут да дверь дегтем вымажут…
Это нужно было обдумать.
– Дедушка как-то сказал, что все Соколовы – однолюбы, – решился озвучить еще одну беспокоившую его вещь Яша. – А я, кажется, в нее совсем влюбился… Я как-то уже думал, что влюбился, но в этот раз всё совсем по-другому…
Глупо прозвучало, конечно, особенно в свете всего сказанного. И вообще, всё это глупо. Но Злата напоминала ему блуждающий огонек. Знаешь, что он заведет тебя на болото и пропадет, но всё равно идешь за ним и взгляда оторвать не можешь, веришь в чудо…
Яра кивнула.
– Знаешь, что я думаю? Сама по себе любовь – наша или чья-то к нам – ни к чему нас не обязывает. А вот дальше ты делаешь выбор. Принимаешь решение – быть тебе с человеком или нет. И именно этот выбор налагает на тебя ответственность. Но если уже в самом начале ты понимаешь, что всё пошло куда-то не туда, не стоит закрывать на это глаза, следует признать это и решить для себя: ты или этот человек. И ты вправе выбрать себя, а не его. И чем раньше ты это сделаешь, тем лучше, потому что потом будет куда сложнее: чем дальше, тем больше ответственности. Но позволять себя обижать – это плохой выбор, Яш. Просто поверь мне.
Они помолчали.
– Слушай, а как ты так легко о с… об этом говоришь? – все же решился спросить Яша.
– Поживи пару месяцев с моей мамой, и не так запоешь, – снисходительно улыбнулась Яра.
– А можно еще один очень личный вопрос?
– Попробуй.
– Ты уже год замужем за Гришей, а у вас нет детей. Не получается?
Яра в ужасе округлила глаза.
– Сплюнь, а! Какие дети? Мне двадцать четыре. Спасибо, я на вас нагляделась.
– И Гриша не против?
– А вот здесь, Яш, и правда начинаются отличия вашего мира от нашего. Ребенок – это решение двух взрослых людей, которые к этому готовы. А Гриша меня любит и не станет настаивать, потому что я не готова.
– То есть так можно? Жить в браке и без детей? И никто не…
– Ну не то чтобы совсем «не». На живот мой смотрят все и постоянно. И от вопросов папы о том, когда я уже рожу ему внуков, я скоро взлечу в воздух. Как будто бы у него вас нет. Нет же, надо от каждого по кому-нибудь. Но это всё равно остается нашим с Гришей личным делом. Как и все остальные вопросы, которые касаются только нас двоих. Вот и всё.
– А чем ты занимаешься без детей и хозяйства? – спросил Яков, осознав, что ни разу до сего момента не интересовался этим. Наверное, потому, что хоть и знал, что жизнь женщины в этом мире устроена иначе, чем в его, так и не поверил этому до конца, пока не попал сюда.
– Работаю, – засмеялась Яра.
– А на работе что делаешь?
Яра обвела рукой комнату.
– Примерно вот это. Оформляю пространство. Только не в квартирах, а в магазинах, например. Сейчас, правда, больше работаю с витринами. Кстати, та, что ты видел в булочной, – это мое творение. В процессе подсела на их выпечку, теперь только туда хожу.
– Витрина… Подсела…
Иногда Якову начинало казаться, что он тонет в темных водах слов, которые не знает.
– Подсела – это… Ну, то есть так нравится, что уже без них не могу. А витрина – это место за окном магазина, – подсказала Яра, и он с изумлением понял, о чем она говорила.
– Подожди… Вот это всё, что там в окне было, – это всё ты повесила и разложила?
Яра смущенно улыбнулась.
– Ну, это далеко не лучшее, что я делала…
– А как увидеть другое?
Тетя выпрямилась, лицо ее просияло тем, что в этом мире называли энтузиазмом, и принесла то, что назвала ноутбуком. И показала ему свои работы. В результате, когда Яша опомнился от восторга и поинтересовался временем, выяснилось, что он уже давно должен быть в общежитии.
К своей комнате Яша подошел задыхающийся и взмыленный. Он бежал от самой остановки и лишь перед входом в общежитие позволил себе перейти на шаг, чтобы перевести дыхание и постараться не вызвать лишних вопросов. По пути пытался придумать оправдание, но ничего подходящего в голову так и не пришло, и он решил, что разберется по ходу дела. Разговор с Ярой вселил в него уверенность. Она не сочла его переживания пустыми. И подтвердила, что он не одинок в своих желаниях. В этой ситуации могла быть права не только Злата. И у него было право отстаивать свою позицию.
В общем, он не сошел с ума, и далеко не все правила оказались ошибочными.
И теперь у него был план.
Потому что поговорить – это ведь тоже план, да?
Вооруженный всем этим, Яков открыл ключом дверь и поспешно вошел внутрь. И замер на пороге.
Злата спала на его постели. На неразложенной. В одежде. Уткнувшись носом в его подушку, которую, видимо, специально достала из-под покрывала.
Яков поспешно прикрыл рот рукой: собственное дыхание показалось ему слишком громким. Потом очень-очень осторожно, стараясь не произвести ни звука, закрыл дверь на защелку, разулся и тихо-тихо подкрался к кровати, ощущая себя так, словно приближается к дикому зверю. Дядька как-то раз водил его смотреть на медведицу с медвежатами. Мохнатые малыши резвились всего в десятке саженей от них, а медведица недовольно косила глазом на непрошеных зрителей, ворчала, но бросаться не спешила. Дядьку уважали и люди, и животные. А Яков запомнил испытанное тогда ощущение восторга, перемешанного со страхом. Одного удара медвежьей лапой хватило бы, чтобы вспороть ему грудь или проломить череп. И он старался не дышать… Прямо как сейчас.
Он опустился на колени и всмотрелся в лицо Златы. А может, притворяется?
Но, кажется, она и правда спала.
Несколько раз Яков просил ее остаться на ночь, но она всегда находила повод не делать этого. Всё время куда-то бежала, а ему так хотелось порой остановить ее, просто смотреть на нее, просто обнимать, просто…
Яра спросила, как долго он готов терпеть. И вот сейчас, глядя на Злату, Яков снова согласился с тем первым своим ощущением: больше так продолжаться действительно не может. Либо они начнут встречаться по-настоящему, либо их встречи прекратятся совсем. Раз уж здесь такие правила, то играть по ним может не только Злата, но и он. Вряд ли он когда-нибудь сможет ее забыть. Но зато так сможет не возненавидеть.
А пока они еще не поговорили, не решили всё окончательно – ведь как бы Яше ни хотелось верить, что решение будет в его пользу, получалось слабо, – он мог, наконец, просто насладиться ее близостью. Наедине. В тишине. Не торопясь.
Очень хотелось дотронуться, погладить по щеке, по волосам. Но Яков не стал рисковать. Разбудит ведь.
Оставалось лишь смотреть. Что ж, в свете всего – тоже немало.
А во сне Злата выглядела иначе. Неожиданно уязвимой в противовес своей обычной холодности и неприступности. Черты стали мягче. Куда-то исчезла их почти идеальная, невозможная в природе симметричность, но одновременно с этим в выражении ее лица появилось нечто болезненное, усталое, едва ли не изнуренное. Он видел такое в зеркале порой, когда мучился болью в спине. Теперь Злата выглядела почти слабой. Впрочем, нет, без почти. Она выглядела беззащитной. Ранимой. И Яков вдруг осознал, что перед ним тот самый фантом, за которым он гонялся всё это время. Который мерещился ему порой в ней. И который он уже было окончательно списал на разыгравшееся воображение.