– Обычно ты слушаешь, – проницательно заметил брат и прищурился. – А в последний месяц тебя не дозваться. Что там за думы у тебя? Поделись, авось помогу?
– Нечем делиться.
– Вот так, – горько усмехнулся Клим. – Совсем взрослый стал, уже и помощь брата ни к чему. Ну и справляйся тогда сам, – а потом подбоченился: – А ведь ко мне зашла, а? Могла к матери пойти!
– Ага…
– Да ну тебя… Догоняй! – И Клим сорвался в бег.
Яков вздохнул, размялся немного и побежал следом. Дорожка была удобная, мягкая, словно земля в лесу, и бежать по ней было приятно. Но он этого не замечал. Ему нужно было до конца всё обдумать, и движение стало хорошим подспорьем, чтобы ничего не отвлекало. Он уже давно заметил, что ему лучше мыслится, когда руки заняты или вот ноги.
Злата ни разу не позволила себя обнять, когда они были вместе, но не смогла отстраниться сама, когда он всё же обнял, пока она спала. Проснулась и потребовала ее отпустить.
Вывод напрашивался сам собой. Он мог быть ошибочным, но если Яков что и знал о проклятьях, так это то, что условия для их снятия бывают разными. В сказках царевен будили поцелуями. Но они уже целовались, и это не помогло. Возможно, конечно, он недостаточно сильно ее любил. Либо, что куда более вероятно, это просто был не тот способ. Ибо знал Яков и другую сказку, рассказанную ему в детстве бабой Настей. И в ней девица расколдовала своего возлюбленного, заплакав над ним. Плакать над Златой, разумеется, смысла не было. А вот обнять ее…
Матушка всегда говорила, что объятия целебны и коли хочешь растопить боль, будто снег, надо пролить на нее тепло родных рук. «Вот ты был злой, а теперь добрый», – улыбалась она им, отпуская от себя. И правда, кто-нибудь из малышей, кто только что плакал и кричал, после ее объятий улыбался, стирая со щек злые слезы.
Он обнимет Злату, и всё то, что она заперла в себе, освободится и больше не будет томиться в ней, изнывая от боли. А она перестанет разрушать себя своими поступками. Во всяком случае, сможет взглянуть на них трезво, и тогда и решит, как жить дальше.
Главное, чтобы он не ошибся и ей не стало еще хуже.
Яков бежал уже третий круг, когда заметил, что Клим остановился на песке у турников. Брат вскинул руку, будто хотел создать пульсар, но ничего не произошло. Еще раз – и снова ничего. Яков решил, что тот отрабатывает какой-то пас. В былые времена Яше нравилось смотреть на мерцание пульсаров, и сейчас он пожалел, что брат не хочет действительно создать хотя бы один. Яков тоже добежал до турника и подпрыгнул, ухватился за перекладину, подтянулся. Еще и еще раз. Тело послушно выполняло требуемое, и ощущать собственную физическую силу было приятно. В родном мире отец заставлял их с Климом упражняться, говорил, сила нужна, чтобы защитить себя и родных, да и здоровье нужно блюсти. А ведь и правда: с тех пор как он начал ходить сюда по утрам с братом, спина практически о себе не напоминала, хотя Яков и не исключал, что это заслуга Кощеевой мази.
Клим потряс рукой, словно та устала отчего-то, потом прислонился спиной к турнику и внимательно посмотрел на него.
– Что-то в тебе изменилось, – заметил брат. – Никак не могу понять – что.
Яков замер на мгновение и спрыгнул на песок. Клим продолжал пытливо смотреть на него, и стало не по себе. Неужели правда что-то изменилось внешне, и оно заметно? А если брат догадается? Да нет, быть не может…
– Тебе кажется.
Врать было противно. Еще одно темное пятно на всей этой истории. В отношениях, которые нужно скрывать, всегда есть какой-то изъян. Или в тебе он есть, коли ты боишься открыто выйти к людям. «Я ни с кем не встречаюсь», – сказала Злата. Но почему? Уж не потому ли, что не готова показаться со своим избранником другим на глаза? И разозлилась она вовсе не на предложение встречаться. Нет, ее ужаснула идея влюбиться в него. Злату пугала любовь… Или что-то другое в ней? «Чтобы таскалась за тобой как кошка…» Но разве ж это про любовь?
– А ничего мне не кажется, – уверенно заявил Клим. – Посмотри на себя! Всё молчишь, думаешь о чем-то, со мной не говоришь, о доме не вспоминаешь… Не то что первые две седмицы. Эй… Да ты нашел тут кого себе, что ли?
Наверное, что-то в выражении лица Якова выдало его, потому что Клим рассмеялся и со всей дури хлопнул брата по плечу.
– Вот это ты молодец! Вот это учудил! Не ожидал! Считай, что прощен! А чего не рассказываешь-то? Кто такая? Из наших или отсюда кто? Ну, чего смотришь? Мне-то можно сказать.
Соврать. Нужно было снова соврать. Но Яков не смог ничего придумать. Он был слишком измучен событиями вчерашнего дня и бессонной ночью, чувством вины за всё произошедшее, необходимостью принять очень важное решение и воплотить его в жизнь, слишком сосредоточен на Злате, чтобы выдумывать еще что-то для Клима.
– А давай угадаю, – продолжил Клим. – Это кто-то из общежития? Так я всех уже знаю. Кто у нас там? Аглая? Ну, эта для тебя старовата. Забава. Она, да? Больше же нет никого. Точно она! Ты с ней поосторожнее, она, говорят, одним взглядом проклясть может. А вообще, конечно, девка красивая, понимаю, только она тут с отцом, ну да ты ведь это знаешь? Ой, а на тебе волос. Да вон, на футболке. Давай сниму. Чей это?
Яков попытался отстраниться, но было поздно. Клим стоял близко и успел протянуть руку и снять волос с его плеча. Задумчиво осмотрел, и улыбка стекла с его губ. Медный волос переливался на солнце, завиваясь в кольца, и даже так умудрялся выглядеть столь же строптивым, как и его хозяйка. А не опознать по нему хозяйку было невозможно. И Яков проклял свое утреннее решение надеть на тренировку ту же футболку, в которой был вчера.
– Это же… – начал было брат, но замолчал, словно не смог продолжить. Потом снова набрал в грудь воздух. – Ты что… ты с ней, что ли.
– Клим…
– Ты сошелся со Златой?
Яков промолчал. Он не мог соврать. И не мог сказать правду. Но по его молчанию брат и сам всё понял.
– И давно? – сухо поинтересовался он. – Сколько, Яш? И всё это время, что я хожу и рассказываю тебе, как она мне нравится, ты за моей спиной с ней на встречи бегаешь?
– Мы не бегали на встречи, – возразил Яша, желая исправить ситуацию, но этим сделал только хуже.
– А чем же вы тогда занимаетесь? – зло фыркнул Клим, и тут Яков сделал то, что делать было нельзя совсем, но над чем он так и не стал властен. Покраснел.
Клим ошарашенно уставился на него. А потом порывисто, словно брезгуя, отбросил от себя медный волос. В голубых глазах брата сверкнул холодный стальной отблеск. Яков сглотнул, предвидя неминуемую бурю. Клим редко мог вовремя остановиться…
– Наш чистенький Яша, – процедил Клим сквозь сжатые зубы. Лицо его сморщилось в гримасе то ли гнева, то ли презрения. – И всё это время ты с ней… Ты ее… А я тут распинаюсь… Глаза б мои вас больше не видели. Ее… гадость… царевна, тоже мне, выискалась… Объедки за тобой подбирать…
Объедки. Слово хлестнуло по и без того расшатанным нервам, аж дыхание перехватило.
И Яков ударил. Он не собирался этого делать, но в этот момент в него словно бес вселился, и ярость затмила рассудок. Клим мог говорить плохо о нем, но не смел говорить такое о Злате. Он ничего о ней не знал!
А Клим, который вполне мог блокировать удар или увернуться, почему-то не стал этого делать. Кулак прошелся по его челюсти, брат отшатнулся и скривился, но снова ничего не предпринял, и Яков не стал ждать и ударил снова. Он бил и бил, пока не понял, что Клим безропотно сносит эти удары, словно бурдюк, который отец наполнил песком и повесил у них в клети, чтобы они тренировались. Это понимание охладило злость. Яков остановился, а Клим упал на колени да так и остался.
Воцарилась тишина. «Боги!» – испуганно воззвал про себя Яков. Что на него нашло? Он избил брата… Глянул на свою руку. На костяшках алела кровь.
– Клим…
– Бей еще, – вдруг тихо попросил Клим, не поднимая глаз. Из носа и по подбородку у него текла кровь. Она капала на песок, впитывалась в него, принимая некрасивый бурый цвет.
– Клим…
– Бей…
– Я не буду!.. Прости меня… Я… Но ты…
– Трусишь? Или еще повод нужен? – Клим скривился и сплюнул на песок слюну, перемешанную с кровью. Голос его сочился злой безнадегой, и дышал он тяжело. – Так я тебе его дам. Хочешь знать, кому ты обязан своим лицом? Я специально отвел тебя тогда в кузню. Думал сбежать потом, чтобы отец тебя одного нашел и решил, что ты сам со двора ушел, и отругал. Ты же не разговаривал. Он бы не узнал, что это я. А ты упал! – Яша вздрогнул, но не от слов: ему показалось, или в голосе брата и впрямь послышались слезы? – На ровном месте упал! – вдруг закричал Клим. – Двух шагов сделать не мог! Только и следи за тобой… Ты был такой хиленький! Вечно болел! Всего боялся! И всё время лез ко мне! А все носились вокруг тебя! Яшутка то, Яшутка это… Отец в тебе души не чаял. И до сих пор ты его любимец! Самый лучший кусок всегда был у тебя на тарелке! Почему ты?!
– Это неправда, – выдохнул Яков. – Ты не виноват. И родители никогда не выделяли никого из нас.
– О да, как легко не замечать, что выделяют тебя! – горько засмеялся Клим.
– Ложь!
– Правда! Это правда! – снова закричал он. – И с тех пор как ты сжег себе лицо, все только и ждут, что я опять сделаю что-то не так! Святой Яша и его брат-дурак!
– Нет!
– Да! Все с тобой таскаются. Дядька с тобой вон сколько времени проводит… И здесь всё то же: тебе комнату с видом на парк, а мне на забор, и потолок весь в трещинах, будто сейчас на голову обвалится! А зачем мне что получше? Я же второсортный какой-то…
– Клим, прекрати! Ты не…
– Тогда почему?! – заорал Клим и поднял на него лицо. – Почему она выбрала тебя?!
Яков ужаснулся. В глазах брата плескалась такая страшная неприкрытая боль, что стало больно самому. Когда это началось? Почему он не заметил? И желание снова ударить пропало окончательно.
– Я думаю, это из-за шрамов, – спокойно ответил он.
– Что? – непонимающе переспросил Клим.