В архиве, закончив разговор с родителями, Яков с трудом удержался, чтобы не попросить зеркало показать ему его царевну. Это было так просто. Слова вызова он знал, ведь уже несколько раз наблюдал, как это делает Варвара Саввишна. Но не стал, и дело было даже не в запрете на несанкционированное использование артефакта, а в том, что он наконец ясно осознал причину этого запрета: нельзя подглядывать за человеком просто потому, что тебе так хочется. Чужая жизнь неприкосновенна. Он уже сунулся туда, куда не следовало, и это привело к беде.
Три ночи прошло с тех пор, как Яков снял заклятье, и это время показалось ему вечностью. Злата больше не являлась к нему через зеркало, не врывалась без стука в дверь, а Яша так и не посмел ей написать. По вечерам он выходил в парк при Конторе в надежде, что она приедет сюда за матерью вместе с отцом, как это часто раньше бывало, и он встретит ее, но Злата так и не показалась на дорожках, которые потихоньку начинали засыпать желтеющие березовые листья. Всё между ними вышло плохо, неправильно вышло, но Яше думалось, что в этом не было Златиной вины. А вот его, верно, была. И он бы хотел, чтобы она знала: ему очень жаль, что так оно повернулось. Вдруг Злата смогла бы его простить? Спустя эти три дня, подумав хорошенько, Яков сам себе признался, что поторопился. Он верил, что поступает правильно, ровно до того момента, пока не увидел ее лицо после снятия заклятья. Злата смотрела как человек, на которого обрушилось страшное, неподъемное горе. Нужно было сначала разобраться, что случилось, а потом уже расколдовывать. Да только разве в тех историях, что рассказывали им по вечерам бабушка и отец, что сочиняла для них мама, так кто-нибудь делал? И стала бы Злата с ним чем делиться?
Яков крепче сжал короб в ладонях. Отец прав: нельзя бежать от ошибки. Особенно если эта ошибка причинила боль другому. А значит, у него тем более нет права на страх.
Здание Конторы снова выросло перед ним, но в этот раз Яков не свернул с пути.
Он поднимался по ступенькам, ведущим к входу, и перед глазами вставали одновременно две картины. Злата, сбегающая по ним в легком сарафане. Довольная и уверенная. Медные волосы горят в лучах солнца – живой огонь на фоне зелени берез. И еще одна. Злата, бредущая по этим ступеням вверх, медленно, будто волоча за собой камень на цепи. С мокрым от слез лицом.
Злата недолго оставалась в его комнате после того, как всё успокоилось. Он звал ее, она не отвечала, смотрела в одну точку. Хотел дать ей воды, отошел к столу, а она пошла к двери. И Яков сначала метнулся, а потом не решился остановить. Но проводил до Конторы, поднялся с ней на второй этаж и видел, как она зашла в кабинет матери. Удивительно, что никто не попался им на пути. Он поднялся чуть выше по лестнице, сидел в углу в пролете и ждал. Видел из окна, как прилетел коршун, ударился о ступени у входа и обернулся высоким суховатым, почти седым мужчиной в летах. Мужчина взбежал по лестнице и ворвался в кабинет. Видел Баюна. Глава Конторы тоже было рванулся в двери кабинета, но его выбросило оттуда.
– Не лезь не в свое дело! – гаркнул, появляясь на пороге, Кощей: Яков к тому моменту уже догадался, что это именно он. – Она стабильна!
И Яков запоздало вспомнил, как бабушка рассказывала ему о срывах, что порой приключаются с магами в моменты сильного потрясения. Похолодел в сотый раз, осознав, что едва не натворил. Своим решением он мог погубить и Злату, и всех вокруг.
Кощей с Василисой вывели Злату из кабинета и повели из Конторы. Баюн проводил их взглядом, принюхался и посмотрел туда, где за лестницей прятался Яков.
– Чер-р-рти, – прорычал он зло и презрительно. – К Гор-р-рынычу вас в пас-с-сть…
Яков мог поклясться, что начальник Конторы точно знал, кто сидит на лестнице.
И вот теперь Яша снова стоял здесь, перед этой дверью, и не решался постучать. «Кощеева Василиса Петровна» значилось на табличке, и ниже были прописаны часы приема. Наверное, следовало идти в эти часы…
Трус.
Он занес кулак и, не дыша, опустил его на дверь.
– Войдите, – раздалось из кабинета.
У Василисы Петровны был очень приятный голос. Мягкий и располагающий. Заинтересованный. Заботливый. Но сейчас Яков не услышал в нем ничего из этого. Сухая просьба. А значит, Злате так и не стало легче. Ну и поделом ему.
И он вошел.
Он знал, что стоять перед матерью Златы будет тяжело, но оказалось тяжелее.
– Яков, – вскинула брови Василиса Петровна. – Здравствуй. Что-то случилось? Нужна помощь?
Яша замотал головой. Короб в руках отчего-то показался свинцовым. Надо было спросить, как там Злата, что с ней, но Яша не мог. Как бы он объяснил, откуда знает о ее проблеме?
– Василиса Петровна, – начал он. – Я бы… я…
Черт…
– Не могли бы вы передать Злате? – выпалил наконец он. – Я ей обещал.
– Обещал Злате? Что обещал? – удивилась Василиса Петровна.
Яков скомкано объяснил, запинаясь и теряя слова. Он ждал вопросов и обмирал, пытаясь придумать, что на них отвечать, но Василиса Петровна просто кивнула и приняла короб.
– Злата приболела, – созналась она. – Думаю, твой подарок ее порадует. Я надеюсь, скоро она сама появится здесь и сможет поблагодарить тебя лично.
Яков с трудом кивнул. Он на такое надеяться не смел. Если не разобьет и ногами не потопчет, уже хорошо будет.
– Спасибо, Василиса Петровна. До свидания.
С тяжелым сердцем он вышел из кабинета и притворил за собой дверь.
Наверное, из вежливости нужно было попросить передать что-нибудь. Пожелания, теплые слова. Но…
В его комнате до сих пор лежали скомканные листы, тетрадные и блокнотные. Яша писал до тех пор, пока не исписал всё, что у него было, но так и не смог подобрать правильные слова, собрать их во что-то толковое. Он сам до конца не понимал, о чем писать. Просить прощения? Или признаться, что хотел бы попробовать еще раз? Умолять встретиться и поговорить? Что она сейчас хотела бы услышать? И хотела ли вообще слышать что-то от него? Поэтому его послание ушло к ней без слов. Когда Яков собирал вещи в короб, ему на мгновение показалось, что их и так будет достаточно, чтобы всё сказать, и он позволил себе в это поверить.
В животе заурчало. Надо было поесть. Кажется, он не завтракал. Ужинал ли?
Пытаясь вспомнить, есть ли у него что про запас, Яков поплелся в общежитие. Настроение было препоганое. Теперь, выполнив свое обещание, он ощутил себя и свое существование бесполезными.
В комнате нашелся пакет гречки. Не то чтобы Яше хотелось гречки, но хотелось есть, а ничего другого не было. Как и поведала Злата в его первый день здесь, на кухне действительно лежала скатерть-самобранка, и они с Климом даже попытались ею воспользоваться. Скатерть предложила им на выбор блины, щи и салат из овощей. У блинов оказался вкус хрена, у щей – горькой редьки, а у салата – соли. Позже Елена объяснила, что кто-то пытался отрезать от скатерти кусок и тем самым попортил ее, и теперь, чтобы добиться от нее чего-то приемлемого, нужно было приложить уйму сил и времени. Мало кто готов был этим заниматься. Так что Яша взял гречку и пошел на кухню. И обязательно бы дошел, если бы из кухни прямо на него не вышел Клим.
Они оба замерли, не спеша ни заговорить, ни разойтись. Клим глядел, будто зверь, приготовившийся защищаться. Однако Яков и раньше не планировал нападать, а сейчас тем более чувствовал себя слишком разбитым, чтобы это делать.
Они стояли и молчали, пока со стороны лестницы не послышались шаги.
– А у меня вот пирожки, – вдруг быстро сказал Клим и приподнял руку, в которой нес увесистый пакет. – Только разогрел. Покупные, но уж точно вкуснее гречи. У себя буду есть. Идем?
– Идем, – ответил Яков и послушно направился за братом.
И внезапно вся эта ситуация показалась ему донельзя абсурдной. Он засмеялся.
– Ты чего? – обернулся Клим, вероятно, решив, что он смеется над ним.
– Да как в детстве. Куда ты меня повел, туда и иду, – ответил Яков, не подумав, но брат резко остановился, а Яша не успел и влетел ему в спину.
– Клим…
Не хотел нападать, а вышло, что всё же кинулся.
– Никогда я тебя ни в чем не винил и винить не буду, – вздохнул Яков. – И никто не будет.
– Лучше бы я сам тогда оступился. Лучше бы меня…
– Не надо, – устало попросил Яша. – Как случилось, так и случилось. Ты ведь не хотел, чтобы со мной что-то произошло. И нечего себя корить. С младенца какой спрос?
– Я всё понимал!
– Тебе едва четвертая зима минула. Это как с Петюни сейчас спрашивать. Ну, спросил бы?
Клим отрицательно качнул головой.
– Вот и я о том. Всё, давай уже сюда свои пирожки. Я есть хочу страшно.
Обогнул его и пошел вперед.
В комнате у Клима царил не то чтобы бардак, но беспорядок. Яков подумал-подумал и опустился прямо на пол, прислонившись спиной к кровати, вытянул ноги. Мази, что принесла ему Злата, оставалось совсем ничего, на тренировки с братом он теперь не ходил и уже готовился к тому, что скоро боль в спине вернется.
Клим развязал пакет, достал миску, вывалил в нее пирожки, поставил рядом с Яшей и сел рядом. Ели они молча. Пирожки были хорошие, горячие, сытные. Якову достались с луком и яйцом и с печенью, и он с удивлением обнаружил, что чувствует вкус и радуется ему.
– У меня еще есть, хочешь? – спросил Клим, когда Яша съел последний. – А чайник недавно вскипел. И молоко имеется.
– Странное оно тут…
– Это да. Но я уже привык.
– Клим…
Слова тут были абсолютно лишними, да и знать бы, что говорить. Поэтому Яков подумал-подумал, да и обнял брата. А тот взял и обнял его в ответ. Глупо, конечно, это всё было. Зато и правда живительно.
– Ну всё, – сказал Клим, отстраняясь. – Ты тут еще заплачь.
– Забыли?
– Забыли. А я ведь и не думал, что ты правда всё еще способен меня ударить.
– Всё еще? – удивился Яков.
– Ага. Как-то в детстве было дело, – улыбнулся Клим. – Ты маленький был, смастерил чего-то, а я слома