но отказываются от применения силы — именно такой совет дали американцы Дэн Сяопину, после того как Вьетнам вторгся в Камбоджу и оккупировал ее. Китайские стратеги чаще всего шли бы на усиление своей вовлеченности в проблему и стали бы противопоставлять материальному перевесу противника собственную смелость и психологический нажим. Они верят в сдерживание в форме упреждающего удара. Когда китайские разработчики посчитают, что их противник приобретает неприемлемое преимущество и что стратегическое направление поворачивает против них, они отвечают, пытаясь подорвать уверенность противника в себе, и тем самым дают возможность Китаю восстановить психологическое, если не материальное, преимущество.
Перед лицом угрозы на всех фронтах Дэн Сяопин решил пойти в дипломатическое и стратегическое наступление. Хотя он не имел еще полного контроля в Пекине, он предпринял несколько смелых шагов на внешней арене. Он сменил китайскую позицию по отношению к Советскому Союзу, перейдя от политики сдерживания к открытой стратегической враждебности и фактически к откату назад. Китай больше уже не ограничивался выдачей советов Соединенным Штатам о том, как сдерживать Советский Союз. Теперь он играл активную роль в создании антисоветской и антивьетнамской коалиции, особенно в Азии. Китай собрался расставить все фигуры на доске в нужных местах для решающего сражения с Ханоем.
Внешняя политика Дэн Сяопина — диалог с Америкой и нормализация
Вернувшись из второй ссылки в 1977 году, Дэн Сяопин пересмотрел внутреннюю политику Мао Цзэдуна, но его внешнюю политику оставил в основном без изменений. Так случилось, поскольку оба они являлись большими патриотами своей страны и имели сходные взгляды на китайские национальные интересы. Кроме того, внешняя политика в меньшей степени, чем внутренняя, пострадала от революционных импульсов Мао.
Вместе с тем существовала большая разница между критическими высказываниями Мао и Дэна. Мао Цзэдун ставил под вопрос стратегические намерения американской политики в отношении Советского Союза. Дэн Сяопин воспринимал природу стратегических интересов двух стран и все внимание обращал на их параллельное воплощение в жизнь. Мао Цзэдун воспринимал Советский Союз и имел дело с ним как с некоей абстрактной стратегической опасностью, угроза которой относилась к Китаю в такой же степени, как и к остальному миру. Дэн Сяопин признавал особую опасность именно для Китая, особенно прямую угрозу южным его границам, представляющую собой в совокупности и латентную угрозу для северных границ. Отсюда диалог на эту тему имел более конкретные черты и носил оперативный характер. Мао действовал как разочарованный учитель, Дэн — как требовательный партнер.
Перед лицом конкретной угрозы Дэн Сяопин покончил с двойственностью, с которой Мао Цзэдун в прошлом году подходил к отношениям с Америкой. В Китае уже больше не испытывали никакой ностальгии по мировой революции. Во время всех бесед после своего возвращения Дэн Сяопин заявлял, что Китаю и Японии следовало бы присоединиться к глобальной схеме сопротивления броску советской политики в направлении Европы.
Но как бы тесно ни взаимодействовали на консультациях Китай и Соединенные Штаты, между ними сохранялось одно противоречие, заключающееся в том, что Америка по-прежнему официально признавала тайваньское правительство законным правительством Китая и Тайбэй — столицей Китая. Противники Китая вдоль его северных и южных границ неверно истолковывали отсутствие признания как благоприятную для себя возможность.
Нормализация отношений вышла в число приоритетных вопросов повестки дня китайско-американских отношений после прихода к власти Джимми Картера. Первый визит нового государственного секретаря Сайруса Вэнса в Пекин в августе 1977 года прошел не совсем гладко. В своих мемуарах он писал:
«Я отправился из Вашингтона, считая не очень правильным обсуждать вопрос такого политически противоречивого характера, как нормализация отношений с Китаем, до того как будет решен вопрос о Панаме [речь идет о ратификации договора о Панамском канале, в соответствии с которым менялось управление каналом], если только — а я вовсе не ожидал, что это может произойти, — китайцы не примут наше предложение по всем пунктам без исключения. По политическим причинам я намеревался представить китайцам нашу максимальную позицию по Тайваню… Соответственно я не рассчитывал, что китайцы примут наше предложение, но мне казалось нужным предложить его, даже если бы нам в итоге пришлось бы от него отказаться»[521].
Американское предложение по Тайваню содержало ряд идей, включающих сохранение некоторого ограниченного дипломатического присутствия США на Тайване, которые выдвигались и были отвергнуты во времена правления администрации Форда. Предложения были вновь отклонены, теперь уже Дэн Сяопином, назвавшим их шагом назад. Через год внутренние американские дебаты завершились решением президента Картера уделять первоочередное внимание отношениям с Китаем. Советское давление в Африке и на Ближнем Востоке убедило нового президента предпочесть скорейшую нормализацию отношений с Китаем, что соответствовало поиску де-факто стратегического альянса с Китаем. 17 мая 1978 года Картер направил советника по вопросам национальной безопасности Збигнева Бжезинского в Пекин со следующими инструкциями:
«Вам следует подчеркнуть, что я исхожу из того, что Советский Союз находится, по сути, в отношениях соперничества с Соединенными Штатами, хотя между ними и имеются некоторые аспекты сотрудничества…
Сжато изложите мою озабоченность возрастающей советской военной мощью в сочетании с политической близорукостью, подпитываемой великодержавными амбициями, способной толкнуть Советский Союз на использование локальных волнений (особенно в „третьем мире“) и запугивание наших друзей с целью добиться политического преимущества и в конечном счете даже политического перевеса»[522].
Бжезинский также получил полномочия подтвердить пять принципов, изложенных Никсоном Чжоу Эньлаю в 1972 году[523]. На протяжении длительного времени большой сторонник стратегического сотрудничества с Китаем Бжезинский с огромным воодушевлением и очень умело выполнил данные ему инструкции. Когда Бжезинский находился с визитом в Пекине в мае 1978 года для нормализации отношений, он встретил понимающую аудиторию. Дэн Сяопин жаждал продвижения в деле нормализации, рассчитывая прочнее подключить Вашингтон к коалиции тех, кто любыми средствами, как он назвал, «реальной, солидной и рутинной работы»[524] выступает против советских продвижений в любом уголке земного шара.
Китайские руководители четко осознавали стратегические опасности, окружающие их, но они представляли свой анализ не столько как предмет национальной озабоченности, сколько как проблему более широкого типа, имеющую глобальный характер. «Волнения во Вселенной», «горизонтальная линия», «три мира» — это все общие теории международных отношений, а не четкие национальные построения.
Анализ международной обстановки, сделанный министром иностранных дел Хуан Хуа, демонстрировал впечатляющую уверенность в собственных силах. Вместо того чтобы выступать просителем в конечном счете в очень трудной для Китая ситуации, Хуан Хуа занял позицию конфуцианского учителя, читающего лекцию на тему, как проводить современную внешнюю политику. Он начал выступление с общей оценки «противоречий» между двумя сверхдержавами, сообщения о бесполезности ведения переговоров с Советским Союзом и неизбежности мировой войны:
«Советский Союз — самый опасный источник войны. Ваше превосходительство упомянуло, что Советский Союз сталкивается с множеством трудностей. Это действительно так. Стремление к мировой гегемонии — закрепленная стратегическая цель советского социалистического империализма. И хотя у него могут быть неудачи, он никогда не откажется от своих амбиций»[525].
Хуан Хуа выразил озабоченность, также волновавшую и американских исследователей по вопросам стратегии, особенно тех, кто пытался соотнести обладание ядерным оружием с традиционными взглядами на стратегию. Обладание ядерным оружием открывает пропасть между угрозами сдерживания и желанием применить его: «А довод о том, что Советский Союз не осмелится использовать обычные вооружения, опасаясь ядерного удара со стороны Запада, по сути, самообольщение. Основывать стратегическую позицию на таких рассуждениях не только опасно, но и безосновательно»[526].
На Ближнем Востоке — «европейском фланге» и «источнике энергии в будущей войне» — Соединенные Штаты не смогли контролировать советские продвижения. Они выступили с совместным заявлением с Советским Союзом по Ближнему Востоку (пригласили региональные государства на конференцию для изучения перспектив всеобъемлющего урегулирования палестинской проблемы), «открыв тем самым шире дверь для дальнейшего проникновения Советского Союза на Ближний Восток». Вашингтон бросил президента Египта Анвара Садата, чей «смелый поступок» создал «неблагоприятную для Советского Союза ситуацию», в опасном положении и позволил Советскому Союзу «воспользоваться шансом и создать серьезный раскол среди арабских стран»[527].
Хуан Хуа подвел итог анализа обстановки, сославшись на старинную китайскую поговорку: «умиротворение» Москвы, по его словам, «похоже на то, когда тигру приделывают крылья, пытаясь сделать его еще более сильным». Но преобладать будет политика скоординированного нажима, поскольку Советский Союз «силен только с виду, а внутри он слаб. Он третирует только слабых, но боится сильных»[528]