Хотя Молотов и Микоян оставались постоянными участниками встреч в кабинете Сталина и на заседаниях Политбюро, а Микоян по-прежнему был достаточно близок к Сталину, чтобы встречаться с ним в отпуске на юге летом 1951 года, их политическое положение было довольно неустойчивым. По словам Молотова, «между мной и Сталиным, как говорится, пробежала черная кошка»[708]. Он видел, что Сталин очень недоверчив к нему, но не понимал, в чем причины его недоверия. Может быть, это было связано с арестом его жены, который был проведен по указанию Сталина? Но это, скорее, результат сталинских подозрений в отношении Молотова, чем причина. Сталин начал отпускать замечания о том, что Молотов и Микоян готовят против него заговор и что они английские или американские шпионы, — такая милая застольная беседа, показывающая, насколько необычной была эта среда. Один такой пример взят из описания Микояном инцидента, происшедшего в декабре 1948 года на даче Сталина и, несомненно, подстроенного самим Сталиным: сталинский секретарь Александр Поскребышев, которого обычно на обеды не приглашали, внезапно объявил: «Товарищ Сталин, пока вы отдыхаете здесь на юге, Молотов и Микоян в Москве подготовили заговор против вас». Микоян, с кавказским темпераментом, хотел наброситься на Поскребышева и потребовать удовлетворения, но Берия сдержал его. Молотов сидел «как статуя», как и остальные. Через некоторое время «Сталин постепенно перевел разговор на другую тему»[709].
Второй случай еще более поразителен. В разговоре с Микояном Маленков или Хрущев заметили, что Сталин называл его и Молотова английскими шпионами. Сначала Микоян не обратил на это особого внимания (сама по себе замечательная реакция). Затем он вспомнил, что этот гамбит уже использовался, когда через два или три года после самоубийства Орджоникидзе разозленный Сталин хотел объявить его постфактум английским шпионом. «Это тогда не вышло, потому что никто его не поддержал». По мнению Сталина, когда он устраивал подобные провокации, команде следовало присоединиться или, по крайней мере, начать привыкать к этой идее; то, как он в 1952 году подбирался к исключению Молотова и Микояна, предполагает, что его стратегия не изменилась. Но были редкие периоды, особенно во время Большого террора, когда правила менялись. Команда надеялась, что они не движутся к очередной приостановке действия обычных правил[710].
Осенью 1952 года Сталин не уехал, как обычно, в отпуск. Столь заметный отход от практики предыдущих лет позволяет предположить, что у него зрели некоторые планы. Кризис разразился на пленарном заседании ЦК, созванном в октябре 1952 года, когда Сталин, действуя один и, очевидно, не посоветовавшись с остальными членами команды, предпринял серьезную публичную атаку на Молотова и Микояна. Протокол не вели, поэтому нам приходится полагаться на воспоминания присутствовавших. По словам одного из свидетелей, поведение Сталина на пленуме было мрачным и зловещим: когда делегаты приветствовали его появление обычными «бурными аплодисментами», он неприязненно спросил, почему они все хлопают. Он сразу объявил, что в партии и Политбюро произошел «глубокий раскол» (он использовал слово «раскол», которым обычно называли давнее разделение партии на большевиков и меньшевиков). Молотов был назван «капитулянтом», занимавшим «антиленинскую позицию», а Микоян вел себя как троцкист. Молотов и Микоян попали под влияние Америки, когда ездили туда и, похоже, стали ее агентами. По словам Константина Симонова, Сталин нападал на Молотова с особой злобой, что потрясло аудиторию. Он вспомнил старые обвинения в заискивании перед западными журналистами в 1945 году, он также поднял вопрос о том, почему Молотов хотел «отдать Крым евреям» и почему он рассказал своей жене о секретных решениях Политбюро. Что касается Микояна, Сталин сказал, что он, вероятно, вместе с Лозовским, которого только что приговорили к смертной казни по делу ЕАК, замышлял заговор с целью продать советские интересы американцам[711].
«Лица Молотова и Микояна были белыми и мертвыми», — так описал эту сцену Симонов; их коллеги были в панике. Хрущев счел обвинения Сталина в отношении Молотова и Микояна странными и путаными. Микоян вспоминал, что испытал шок, что пытался защищаться, а Молотов тем временем кратко сказал только, что всегда был согласен с линией партии как во внешней, так и во внутренней политике. В какой-то момент этой ужасной встречи Сталин попросил освободить его от должности секретаря партии, потому что он слишком стар и болен, чтобы выполнять свои обязанности. Сидящий на своем месте Маленков был в агонии; когда зал залился криками «Нет! Нельзя! Просим остаться!», у него был вид человека, который только что смотрел в лицо смерти, а теперь его отпустили.
Затем Сталин сделал необычное предложение по поводу нового принципа организации ЦК, создать Президиум, который заменит Политбюро. Они должны «обмануть» врагов народа, создав большой Президиум и опубликовав в газетах его состав, а затем избрать маленькое Бюро Президиума и никому не говорить об этом. Это абсурдное предложение было принято. Был избран большой Президиум из 25 человек, включая Молотова и Микояна, а также других членов бывшего Политбюро (но не Андреева, о негодности которого Сталин сделал мимоходом пренебрежительное замечание); а также малый Президиум (Бюро) из девяти членов, включая Ворошилова (его имя вписали позднее от руки) и Кагановича, вместе с остальной частью команды и парой новых лиц, но без Молотова, Микояна и Андреева. Враги народа, вероятно, были должным образом сбиты с толку и разочарованы, но и команда тоже. Хрущев, который «очень сожалел» об исключении Молотова и Микояна и считал беспричинный удар по Андрееву возмутительным, обменялся «понимающими взглядами» с Берией и Маленковым, потому что то, что предложил Сталин, было сумасшествием. Он задавался вопросом, кто помог Сталину составить этот список (все участники «четверки» клялись, что не делали этого), поскольку тот, очевидно, не мог придумать его самостоятельно — он даже не знал большинство новых людей. Хрущев предположил, что, возможно, именно Каганович, который в некотором смысле вернул себе доверие Сталина, предложил эти кандидатуры, поскольку они пришли в основном из его отрасли промышленности[712].
Бюро Президиума из девяти членов, как это часто бывало у Сталина, оказалось скорее фикцией; вместо этого он работал с ближним кругом из пяти человек; обычно в него входили он сам, Маленков, Берия, Булганин и Хрущев. При этом оказалось, что это точно та же группа, с которой он наиболее тесно сотрудничал в течение последних нескольких лет, то есть «четверка» плюс один человек. Значит ли это, что Молотова и Микояна окончательно вышвырнули? После октябрьского пленума они, конечно, перестали посещать Сталина в его кабинете, но позже Микоян заявил, что регулярно посещал заседания Бюро, несмотря на все попытки Сталина не пускать его. В официальных списках участников это выглядит иначе, но списки могли потом подредактировать. В любом случае Бюро встречалось относительно редко, а не еженедельно, как предполагалось, и похоже, что наиболее важные вопросы в последние месяцы 1952 года обсуждались на декабрьских заседаниях большого Президиума. И Молотов, и Микоян зарегистрированы там как участники. Микоян участвовал в обсуждении сельскохозяйственной политики (Сталин, казалось, заинтересовался тем, что он говорил об отсутствии стимулов у крестьян), и его назначили в комиссию, созданную для работы над этим вопросом.
В прошлом Сталин всегда крепко держался за свое право исключать, формальный состав Политбюро регулярно заменяли те, кого он лично пригласил, — «пятерка», «семерка» и т. д. Теперь же случилось нечто необычное — похоже, он стал терять эту власть. Никогда прежде не бывало так, чтобы кто-то, исключенный Сталиным, появлялся по собственной инициативе или по приглашению других членов команды. Но именно такая ситуация возникла в последние месяцы 1952 года в отношении вечерних киносеансов в Кремле с последующими традиционными ужинами на даче Сталина, которые стали сердцевиной коллективной жизни команды. Здесь, даже в соответствии с обычными правилами этикета, можно было ожидать, что Сталин будет иметь единоличную власть приглашать или нет, и он ясно дал понять, что Молотов и Микоян нежелательны. Тем не менее они продолжали присутствовать. «Они не звонили Сталину, чтобы спросить разрешения, — вспоминает Хрущев. — Они узнавали, был ли Сталин в Кремле или на своей даче, а затем просто приходили. Их всегда пускали, но было очевидно, что Сталин был не очень рад их видеть».
Через некоторое время Сталину это надоело, «и приказал <…> не говорить, где он находится, если звонят Микоян или Молотов и справляются о нем». Но это не сработало, поскольку остальные члены команды тихо саботировали его указания. Молотов и Микоян «поговорили со мной, с Маленковым и, может быть, с Берией», сообщает Хрущев. Они согласились попытаться смягчить отношение Сталина и «договорились иной раз сообщать Молотову или Микояну, что мы, дескать, поехали на „ближнюю" или туда-то. И они тоже туда приезжали. Так продолжалось какое-то время». Затем произошел большой разнос: Сталин «понял нашу тактику», что «мы превратились в агентов Молотова и Микояна», и стал кричать: «Вы нас не сводите, не сводничайте!»[713] Они прекратили, но 21 декабря у Сталина был день рождения, команда традиционно собиралась у него на даче на праздничный ужин. Молотов и Микоян посоветовались с Маленковым, Хрущевым и Берией (еще один заговор!) и решили пойти. «Сталин хорошо встретил всех, в том числе и нас <…>, — вспоминал Микоян, — было впечатление, что ничего не случилось и возобновились старые отношения». Но через несколько дней пришло сообщение Маленкова или Хрущева о том, что Сталин очень злился на то, что они пришли на его день рождения: «Он вам больше не товарищ и не хочет, чтобы вы к нему приходили»