[752]. В общем, маловероятно, что Сталин был убит своей командой, хотя, когда с ним случился удар, они не стремились во что бы то ни стало его спасти. Но и это удивительно, учитывая то, какой это могло обернуться провокацией с его стороны.[753]
Слухов о том, что Сталина убил Берия или члены команды, не было. Указывали на обычных в той обстановке подозреваемых — евреев и врачей. «Как жаль, что он так тяжело заболел! Не приложили ли руку к его здоровью евреи?» — типичная реакция, о которой сообщалось в донесении МГБ. Или: «В тяжелой болезни Сталина виновны те же врачи-убийцы. Это, видимо, они и т. Сталину давали отравляющие лекарства замедленного действия».
Бюро Президиума ЦК под председательством Маленкова 2 марта собиралось дважды, в полдень и в 8 часов вечера, в обычном месте — сталинском кабинете в Кремле. Здоровье Сталина было единственным пунктом повестки дня. 3 марта они снова встретились дважды, на этот раз для обсуждения текста сообщений для прессы и созыва пленума ЦК. Молотов и Микоян, а также Ворошилов и Каганович (но не Андреев) были окончательно возвращены в команду и присутствовали на каждой встрече. В ночь с 4 на 5 марта группа перешла к действительно важным вещам: кто будет формировать новое правительство (без Сталина) и как оно будет сформировано[754]. Молотов вспоминал, что предложения были представлены Берией и Маленковым — все они были очень хорошо проработаны и процедурно правильны.
Через несколько часов их — точнее, Маленкова, Берию и Хрущева — вызвали обратно на дачу: Сталин наконец умирал. Они смотрели, как он умирает: Хрущев с горечью, Берия, вероятно, нет. В тот момент, когда все закончилось, Берия вызвал машину — его голос прозвучал в тишине, «не скрывая торжества», вспоминала Светлана, — и бросился обратно в Москву[755]. Сталин был мертв. Команда, его наследники, пережили его и теперь были готовы, особенно Берия, претендовать на его наследство.
ГЛАВА 9Без Сталина
СТАЛИН еще был жив, а команда уже организовала работу нового правительства. Председателем Совета министров назначили Маленкова, «пока товарищ Сталин отсутствует», — так Берия деликатно предложил это назначение. Первыми заместителями Маленкова стали Молотов, Булганин и Каганович. Молотов был на своей прежней должности министра иностранных дел, Микоян также остался на прежней должности министра внутренней и внешней торговли. Оба ведомства, отвечавшие за безопасность объединили в одно Министерство внутренних дел (МВД) и министром был назначен Берия. Булганин стал министром обороны, а его заместителями были два военачальника Второй мировой войны — маршалы Василевский и Жуков. Ворошилову дали должность, которую прежде занимал Калинин, — председателя Верховного Совета, во многом эта должность была декоративной. Хрущев стал секретарем ЦК партии (через несколько месяцев его назначили первым секретарем). Президиум партии (ранее Политбюро) был сокращен до пятнадцати человек, включая членов команды Берию, Булганина, Кагановича, Хрущева, Маленкова, Микояна, Молотова и Ворошилова, а Бюро Президиума упразднено. Но большее значение в прессе придавалось именно новому правительству, а не новому Президиуму. Его обозначили как «коллективное руководство», и неофициальная иерархия, о которой можно судить по газетным сообщениям, выглядела следующим образом: Маленков, Берия, Молотов. Очевидно, новое руководство намеревалось порвать со сталинскими традициями и сделать правительство, а не партию, главным органом власти[756].
Члены команды — Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Булганин, Каганович и Микоян — несколько дней спустя несли гроб с телом Сталина на похоронах. Как вспоминал Шепилов: «Молотов был [как всегда] невыразителен… Ворошилов, подавлен и растерян… Маленков, бледный и усталый, но сдержанный. Лицо Берии, спрятанное за толстым пенсне, судорожно дергалось. Хрущев стоял рядом со мной, его глаза были красными и воспаленными, по щекам текли слезы»[757]. (Шепилов отметил, однако, что на первом заседании Президиума после смерти Сталина, где преобладал сдержанный тон, Хрущев и Берия казались скорее взволнованными, а не убитыми горем.) Маленков, Берия и Молотов произнесли речи, но, предвещая грядущие события, «только Молотов проявил какие-то эмоции по поводу потери своего старого вождя». Берия в своей короткой речи затронул неожиданно тему свобод, гарантированных всем советским гражданам Конституцией. Маленков также внес несталинскую ноту, когда заговорил о мире и международном сотрудничестве[758].
За гробом шли двое детей Сталина, лицо Василия «опухло от слез», Светлана держалась «достойно и сдержанно». Светлана часами сидела у гроба Сталина, в окружении жены Степана Микояна Эли, с одной стороны, и дочери Михаила Шверника Люси — с другой. Дети членов команды тогда все еще были идеалистами, для которых потеря Сталина казалась «вселенской трагедией», даже для таких, как Серго Микоян (женатый на Алле Кузнецовой), которые от Сталина пострадали. Старший брат Серго Степан из уважения к Сталину присутствовал на всех трех днях прощания и сказал об этом отцу, очевидно, ожидая одобрения. «Ну и зря!» — коротко ответил его отец. Для тридцатилетнего Степана «это был первый ясный сигнал о том, что к Сталину может быть критическое отношение и мой отец именно так настроен»[759].
В день похорон Молотову исполнилось шестьдесят три года, а через два дня Берия сделал ему подарок на день рождения. С видом фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы, он представил свой подарок — Полину, по его приказу прилетевшую в этот день из казахской ссылки. Молотовы были оба ошеломлены. Молотов вспоминал, что когда он шагнул вперед, чтобы обнять ее, Берия подошел первым и обнял ее с театральным возгласом: «Героиня!» Полина даже не знала, что Сталин умер, и ее первый вопрос был о нем. Позже Молотов назвал это свидетельством ее непоколебимой преданности Сталину и его делу, но, конечно же, это была для нее еще и ключевая часть политической информации. В течение десяти дней Полина по инициативе Берии была полностью оправдана и ее членство в Коммунистической партии восстановлено. Молотовы возобновили свою совместную жизнь и были так же преданы друг другу, как и до того, как Сталин разлучил их[760].
Позднее поэт Евгений Евтушенко писал о смерти Сталина так: «Люди были приучены к тому, что Сталин думает о них о всех, и растерялись, оставшись без него. Вся Россия плакала, и я тоже. Это были искренние слезы горя и, может быть, слезы страха за будущее»[761]. В Москве собрались огромные толпы, которые пытались дойти до Колонного зала, где лежал Сталин, это вызывало заторы и давку, в которой сотни людей были растоптаны насмерть. Поначалу новые лидеры, казалось, напряженно ожидали катастрофы, призывая советских людей противостоять «панике и беспорядку», но на самом деле худшим из того, что случилось, была московская трагедия, которая явилась не политической демонстрацией, а неудачей в организации движения толпы[762]. Уверенность команды выросла, а настроение изменилось. Американский журналист Харрисон Солсбери отметил, что «самое удивительное, что произошло после смерти Сталина, — это быстрота, с которой появились симптомы оттепели»[763]. Через несколько месяцев, если не недель, команда начала демонстрировать своего рода эйфорию, они вели себя на публике не с прежней жесткостью, требуемой в сталинские дни, но, по словам Крэнкшоу, «как дети, которые вырвались из школы». «Новые хозяева России [разворачивались] в правильном направлении и расцветали как кактусы», — писал он[764].
Они вполне могли ощущать эйфорию. Кто бы мог подумать, что Советский Союз сможет добиться мирного перехода власти после смерти Сталина? Настоящее коллективное руководство, по крайней мере, пока; более того, тело Сталина еще не успело остыть, а это руководство уже начало реализацию последовательной, широкомасштабной программы реформ. Масштабы и удивительный характер достижений команды часто игнорируют, отчасти потому, что в итоге она распалась с горькими взаимными обвинениями. Парадоксальным образом это во многом было связано с тем, что команда вынуждена была сомкнуть свои ряды, чтобы противостоять капризам Сталина в его последние годы, когда было непонятно, кого он назначит виновным, а также с невысказанным консенсусом, который сложился в те годы в отношении политических изменений, которые были бы желательны, если бы только старик согласился, но надежды на его согласие не было. Хотя вслух об этом не говорилось, но члены команды были согласны в том, что ГУЛАГ слишком большой и слишком дорого обходится и его нужно резко сократить. Уровень жизни в городах нужно было повысить, а нагрузку на крестьянство уменьшить. Необходимо было ослабить репрессии, улучшить отношения с Западом. Антисемитскую кампанию следовало свернуть, а также отказаться от чрезмерной русификации власти в нерусских республиках. Все это, кажется, стало общей концепцией членов команды, хотя, пока Сталин был жив, они об этом не говорили.
Объединяло их также возрожденное ощущение себя как команды, которое проявилось в их пассивном сопротивлении Сталину, когда он попытался изгнать Молотова и Микояна. Принятие ими после смерти Сталина старого принципа коллективного руководства можно рассматривать просто как разумное соглашение, чтобы приостановить неизбежную борьбу за власть в первые опасные месяцы переходного периода, но, как мы увидим, это было нечто большее. Коллективное руководство было противоположностью тому, к чему команда в момент смерти Сталина чувствовала нечто вроде отвращения, а именно к властному произволу одного человека. Открытая критика Сталина началась позднее, но сейчас, весной 1953 года, советские граждане, все еще оплакивающие потерю вождя, были смущены, обнаружив, что имя Сталина, которое было повсюду, исчезло из прессы — только одно упоминание в «Правде» в июне 1953 года! Его мудрые изречения больше не цитировались в редакционных статьях. Прилагательное «сталинский», ранее легко применявшееся ко всем советским достижениям и проектам, внезапно исчезло из лексикона. На заседании ЦК в июле 1953 года сталинские «неправильные, ошибочные» обвинения в адрес Молотова и Микояна были отвергнуты, под «бурные аплодисменты»