[918] Светлана оставила детей, но взяла с собой автобиографическую рукопись «Двадцать писем к другу», которая в 1967 году была опубликована на Западе и стала очередной сенсацией. Это трогательный документ, в котором Светлана попыталась представить идеализированный образ матери (умершей, когда ей было всего шесть лет), а также примириться со Сталиным как отцом — любящим и любимым, когда она была ребенком, позже все более отчужденным, — и создать его критический образ и как человека, и как лидера страны[919]. Очевидно, это была собственная работа Светланы, хотя советская пресса громко заявляла о руке ЦРУ, и это не была топорная работа. Но она не проявила ту безусловную верность, которую проявляли другие «кремлевские дети», когда писали о своих родителях, или которую посчитал бы уместной ее брат Василий. Более того, публичные заявления Светланы после ее прибытия в Соединенные Штаты делались по стандартной модели «я выбрала свободу», а потому были крайне оскорбительны с советской точки зрения. «Как личность, считаю, она предала отца», — прямо сказал Серго Берия[920]. Несчастная Светлана после неудачных пятнадцати лет в Соединенных Штатах в середине 1980-х годов вернулась обратно, кратко осудив Соединенные Штаты и ЦРУ в терминах, не отличающихся от тех, которые она ранее использовала, критикуя Советский Союз и КГБ, но дети не приветствовали ее возвращение, и некоторые из ее старых друзей тоже были ей не рады. Юрий Жданов время от времени встречался с ней в Москве, на квартире какого-то старого друга, но Серго Берия и его мать не захотели с ней общаться. Через несколько лет она снова уехала, на этот раз без фанфар, и умерла в безвестности в Соединенных Штатах в 2011 году[921].
Члены команды начали умирать задолго до этого. Как всегда в Советском Союзе, большое внимание уделялось типу похорон и тому, кто на них присутствовал. Когда в 1959 году умерла Екатерина Ворошилова, в похоронах приняли участие как Хрущев, так и Микоян, а также Андреев, старый друг семьи[922]. Десять лет спустя со всеми почестями в кремлевской стене похоронили Ворошилова[923]. Молотов и Каганович присутствовали на похоронах вместе со всем тогдашним Политбюро, но без опального Хрущева. Когда в 1970 году умерла Полина Жемчужина, то была похоронена как коммунистка фабричной партийной ячейкой, в которой она состояла. Присутствовали Микоян и Булганин, а также единственный внук Сталина, носящий его фамилию, полковник Евгений Яковлевич Джугашвили. Молотов выступил с последней в своей жизни публичной речью, высоко оценив ее работу как коммунистки и эпоху, в которой она жила. Об аресте и ссылке он не упомянул[924].
Хрущев умер в сентябре следующего, 1971 года, но для него не было ни государственных похорон, ни кремлевской стены. Это были частные похороны, на которых присутствовала только семья, несколько старых коллег-коммунистов из Донбасса и несколько представителей либеральной интеллигенции, которые, несмотря на все конфликты, когда он был у власти, сохранили теплые чувства к человеку, руководившему десталинизацией. Хрущев в годы своей отставки также изменил свое отношение к интеллигенции, когда художники и профессора оказались единственными, кто общался с ним, рискуя официальным осуждением. Среди них был поэт оттепели Евгений Евтушенко и художник-авангардист Эрнст Неизвестный, на которого Хрущев обрушился в свое время за то, что он отошел от реализма[925]. Именно Неизвестный лепил голову Хрущева, которая теперь украшает его могилу на Новодевичьем кладбище. Никто из команды не пришел на похороны Хрущева, но в самом конце произошел драматический момент: когда скорбящие уже покидали могилу, прибежал посланник с венком от Микояна[926].
Когда сам Микоян умер в 1978 году, в возрасте восьмидесяти двух лет, члены советского Политбюро (старое название было восстановлено в середине 1960-х годов) пришли, чтобы отдать ему дань уважения, а правительство Армянской Советской Социалистической Республики предоставило официальный почетный караул. Он был похоронен, как и Хрущев, и жена Сталина Надежда Аллилуева, на Новодевичьем кладбище. При всем уважении, однако, новые правители стремились препятствовать любой политической демонстрации, доступ публики был ограничен. Похоже, что никто из оставшихся в живых членов команды (три члена антипартийной группы) не появился. Присутствовали некоторые из детей Хрущева — сын Хрущева, Сергей, в годы отчуждения поддерживал отношения с Микоянами благодаря своей дружбе с Серго, хотя вдова Хрущева осталась дома из-за болезни сердца (потом она жалела, что не пошла)[927].
С точки зрения продолжительности жизни победителями оказались члены антипартийной группы, Молотов, Маленков и Каганович. Прожив жизнь, которая должна бы рано свести их в могилы, эти трое смогли пережить не только длительный брежневский период, но и эпоху горбачевских реформ. Маленков, самый младший из них, умер в 1988 году в возрасте восьмидесяти шести лет, двадцать лет спустя после своего возвращения в Москву. В последние годы он считал себя реформатором и в беседах с сыном, как правило, избегал разговоров о Сталине. Он не писал мемуаров и не прилагал особо настойчивых усилий, чтобы восстановиться в партии. Любитель чтения, особенно из области наук о природе и теории истории, Маленков проявил страстный интерес к той области биологии, которой занимался его сын, и при поддержке Юрия Андропова (много лет занимавшего при Брежневе пост главы КГБ и ненадолго ставшего его преемником в 1980-х годах) вдвоем с сыном они создали исследовательский проект по защитным силам человеческого организма. В результате ими была написана совместная научная монография, в которой утверждается, что сопротивление силе гравитации, постоянно демонстрируемое всеми живыми организмами, включая людей, является столь же основополагающим для жизни на Земле, как и сама сила гравитации. Признание этого, по мнению авторов, послужило новой основой для идеи прогресса в человеческих делах. Таким образом, Маленков умер оптимистом, далеким от мира политики. Его смерть осталась незамеченной в советской прессе[928].
Двое других уцелевших держались ближе к тому, чем занимались в течение своей трудовой жизни. Для Молотова и Кагановича восстановление статуса члена партии было чрезвычайно важно. Они оба неоднократно обращались с просьбой о восстановлении в партии, начиная со смены режима осенью 1964 года. Во время долгого правления Брежнева им это не удалось, но в 1984 году, во время краткого правления Константина Черненко, Молотов был наконец восстановлен. В членском билете, который он получил, было указано, что он вступил в партию в 1906 году, что сделало его старейшим живым членом партии. Рассказывая об этом событии своему преданному летописцу, Молотов, верный своему стилю, преуменьшил свои эмоции. Но Черненко, который лично вручил ему членский билет, описал, как девяносточетырехлетний Молотов сказал, что это «как родиться заново» [929]. Несмотря на это сближение, когда в 1986 году, в возрасте девяноста шести лет, Молотов умер, ему не устроили государственных похорон, но правительственная газета «Известия» (хотя и не «Правда») опубликовала сообщение о его смерти на первой полосе. В сообщении он был назван «персональным пенсионером всесоюзного значения» (своеобразное советское обозначение статуса, «персональный» предполагало какое-то особое достижение или вклад, «всесоюзный» — что его вклад был национального, а не местного уровня). На похоронах присутствовало около двухсот человек, он был похоронен рядом с Полиной на Новодевичьем кладбище, недалеко от жены Сталина Надежды[930].
Последним ушел Каганович. Давно овдовевший, одинокий, ничем не занятый, он в старости испытывал горькие чувства. У него была любящая дочь Майя, но она не писала хвалебных мемуаров; беседы с Феликсом Чуевым начались настолько поздно, что многое уже забылось, и Каганович был склонен восклицать «Это ложь!» по поводу малейшего возражения. Он отчаянно надеялся на восстановление в партии, и ему было очень обидно, когда Молотову это наконец удалось, а его снова отвергли. По мнению КГБ, со стороны общественности могло быть серьезное недовольство против восстановления в партии Кагановича; в рекомендации КГБ упоминались жертвы репрессий, реабилитированные в 1950-х годах, и не упоминались антисемиты, чьи протесты были бы столь же неистовыми.
При прочих равных условиях черненковское Политбюро было бы готово вновь принять в партию Кагановича и Маленкова, а также Молотова. Брежнев, который был активным сторонником действий Хрущева против них в 1957 году, умер. Было признано, что их никогда бы не исключили, если бы Хрущев не решил свести счеты с политическими соперниками, а в 1970-х и 1980-х годах имя Хрущева было скомпрометировано, поскольку его импульсивные действия «запятнали нас и нашу политику в глазах всего мира». Многие из черненков-ского Политбюро, такие как Андрей Громыко (преемник Молотова на посту министра иностранных дел, активно поддержавший его просьбу о восстановлении) и министр обороны Дмитрий Устинов, принадлежали к поколению, которое впервые поднялось до высоких должностей в конце 1930-х годов, после массовых репрессий, когда Молотов и, в меньшей степени, остальная часть команды были людьми, связь с которыми считалась почетной[931]