В Восточной Европе и Прибалтике Советы считали себя освободителями, но в глазах многих из тех, кого они освободили, были оккупантами. Когда окончательная победа стала очевидной, маршал Жуков был вызван в Москву для планирования Берлинской операции. Он застал Сталина в мрачном и задумчивом настроении, тот явно был сильно переутомлен и близок к истощению: «Какая ужасная война, – сказал он. – Сколько жизней нашего народа она унесла. Вероятно, у нас осталось очень немного семей, которые не потеряли кого-то из близких»[539]. За Берлин была гонка, в которой Жуков и маршал Конев конкурировали на советской стороне, а британские и американские силы продвигались с запада, даже в самом городе немцы оказывали упорное сопротивление. Но в мае 1945 года, после жестоких уличных боев в центре города, Берлин был взят, как и Сталинград два с половиной года назад, когда Советы потеряли сотни тысяч человек. После взятия Рейхстага 30 апреля два солдата из армии Жукова подняли над ним советский флаг (знаменитое изображение, снятое советским фотографом, фактически было постановочным). Рано утром 9 мая Жуков и британские, американские и французские командующие приняли акт о капитуляции Германии[540].
Советский Союз заплатил огромную цену за победу – около восьми миллионов погибших военнослужащих и, возможно, еще семнадцать миллионов жертв среди мирного населения (хотя по некоторым оценкам это число вдвое больше)[541]. Кроме того, во время отступления, в рамках политики «выжженной земли», на огромной территории, находившейся под немецкой оккупацией, были разрушены инфраструктура, промышленные предприятия, железные дороги и мосты. Было эвакуировано 12 миллионов человек, которым предстояло вернуться в свои дома; из восьми миллионов человек в армии большинство должны были быть демобилизованы в короткие сроки. Несмотря ни на что, советская власть, как и Коммунистическая партия, пережила катастрофы 1941 и 1942 годов. По общему признанию, партия была теперь чем-то иным, чем раньше: после уничтожения старых кадров в ходе Большого террора и войны, а также массового вступления в партию на фронте в военное время. Сталин – генералиссимус, как он позволил называть себя (ошибка, о которой он позже сожалел)[542], – теперь возглавил партию, которая по составу была чем-то вроде ассоциации ветеранов. Членов команды, за исключением Молотова и Калинина, часто видели в военной форме, а некоторые из них имели воинские звания.
Девятое мая стало Днем Победы, ежегодно отмечаемым в Советском Союзе (и в его преемнице, Российской Федерации). Но только 24 июня 1945 года Парад Победы проходил на Красной площади перед Кремлем. Сталин хотел сам приветствовать войска верхом на коне, смелый поступок для человека, который, как известно, не имел сколь-нибудь значительного опыта верховой езды (его сын Василий со злорадством рассказывал, что он тренировался, упал с лошади и решил отказаться от этой затеи, но мы не обязаны этому верить)[543]. В любом случае он возложил эту почетную роль на Жукова, который исполнил ее как следует и незабываемо, верхом на белом арабском коне. Когда Жукова приветствовали криками «ура», он с некоторым опасением заметил, что Сталину это не понравилось, его лицо напряглось. Но в официальном фильме Сталин показан веселым – несмотря на дождь, из-за которого была отменена воздушная часть парада, а многие в толпе открывали зонтики, он радостно обменивался приветствиями со своими коллегами, которые выглядели как единая команда, когда поднимались по ступенькам трибуны на Мавзолей Ленина. Многие из членов команды, включая Сталина, были в военной форме (Сталин еще не был в форме генералиссимуса, это звание он примет четыре дня спустя), а Калинин, с острой бородкой и в пальто, был в своей обычной рабочей кепке. Хотя их вклад был велик, команда выглядела скромно по сравнению с военачальниками, которые вели свои войска в парадной форме со множеством медалей[544].
Маршал Жуков был единственным, кто выступал на параде, но вечером на приеме в Кремле Сталин произнес тост – не за военное командование, не за Политбюро, не за партию, а за «здоровье нашего советского народа, и прежде всего русского народа». Очевидно, он не забыл собственных ошибок в начале войны и считал, что ему крупно повезло, раз он дожил до этого дня. Другой народ, по его словам, выгнал бы правительство, ответственное за неудачи 1941–1942 годов, но русский народ остался им верен, и в итоге они победили. «Спасибо ему, русскому народу, за это доверие»[545].
Глава 7Послевоенные надежды
Микоян в конце войны был в приподнятом настроении, по крайней мере, так он об этом вспоминал. Он надеялся, что будут изменения к лучшему. Сталин во время войны снова показал себя с лучшей стороны, команда хорошо работала вместе. Советские люди возмужали («война оказалась большой школой для политического воспитания»), а служба в армии привела к товарищескому демократизму среди миллионов солдат. Контакты с Европой на последних этапах войны расширили горизонты (Микоян говорил о горизонтах для обычных людей, но он вполне мог иметь в виду и команду) и показали, что возможен лучший уровень жизни. Микоян не мог представить себе, что авторитарные репрессии 1930-x годов повторятся. Он ожидал возвращения к политической системе 1920-x годов, до коллективизации и Великого перелома, когда в партии преобладали «демократические формы отношений». На самом деле он был уверен, что так и будет, и это наполнило его «чувством радости». Многие в стране разделяли надежды Микояна, и, вероятно, вместе с ними их разделяла бо́льшая часть команды[546]. Но не Сталин. Очевидно, у него было другое представление о нормальной жизни, к которой должен вернуться Советский Союз, в которой большую роль должны были играть довоенные концепции «борьбы», «бдительности» и «врагов».
В конце войны было два взгляда на Советский Союз. С одной стороны, он одержал славную победу и впервые стал сверхдержавой, новой империей, охватывающей бо́льшую часть Восточной Европы. Другая точка зрения заключалась в том, что это была опустошенная страна, стоящая перед огромной задачей послевоенного восстановления. Сталин и команда имели в виду оба эти взгляда, хотя в отношении средств восстановления и ключевых вопросов послевоенных отношений с Западом в команде были некоторые расхождения во мнениях.
Во время войны образ Сталина стал известен всему миру – это был уже не дикий революционер в далекой стране, а один из выдающихся лидеров Великого альянса, добродушно курящий трубку Дядя Джо. Это прозвище слегка раздражало его, он ошибочно считал, что президент Рузвельт таким образом хотел показать свое неуважение. На самом деле он проделал потрясающую работу, убедив Франклина Рузвельта и Уинстона Черчилля, двух своих партнеров по Альянсу, в своем величии, хотя некоторые его действия приводили их в бешенство. Возможно, опираясь на свою практику 1937 года с послом США Дэвисом, он сумел включить свой личный магнетизм, который помогал ему на саммите в Тегеране в 1943 году и в Ялте в начале 1945 года[547]. Из двух своих партнеров он испытывал бо́льшую человеческую симпатию к Рузвельту – за его мужество, за то, что он сумел преодолеть паралич, который приковал его к инвалидной коляске. Но больше всего усилий он приложил, чтобы очаровать Черчилля, своего старого противника времен интервенции и Гражданской войны, и он сделал это с удивительным успехом. «Я шагаю по этому миру с большей смелостью и надеждой, когда сознаю, что нахожусь в дружеских и близких отношениях с этим великим человеком, слава которого прошла не только по всей России, но и по всему миру», – сказал Черчилль, поднимая праздничный тост. На одном из ужинов возник разговор слегка подвыпивших людей о том, что следовало бы убить пятьдесят тысяч офицеров и руководителей, чтобы Германия после войны знала свое место. Этот разговор обидел Черчилля, и он в раздражении покинул комнату. Сталин и Молотов последовали за ним в роли удрученных и раскаявшихся друзей и убедили его вернуться. У Сталина были «очень обаятельные манеры, когда он этого хотел», так прокомментировал этот инцидент Черчилль[548].
Потребовалось приложить усилия, чтобы вывезти Сталина из Советского Союза, даже в Тегеран, который был сравнительно близко. Рейс Баку – Тегеран был для него первым, и он ужасно боялся; в общем, ему совершенно не понравилось, и больше он никогда не летал. Будучи страстным сторонником развития советской авиации, он очень нервничал по поводу самолетов, даже когда дело касалось его соратников. Членам Политбюро было строго запрещено летать без специального разрешения[549], и Микоян попал в довольно серьезную историю, когда отправился на прогулку по Кавказу – ему потребовались годы, чтобы официально убрать из своего личного дела полученный за это выговор[550]; только в 1955 году запрет на авиаперелеты для членов Политбюро был снят. Стоику Молотову пришлось привыкнуть к воздушным путешествиям – будучи министром иностранных дел с 1939 года, он летал в Германию, Великобританию и Соединенные Штаты, в том числе у него был один особенно тяжелый перелет над Атлантикой под обстрелом врага. Позже писатель Константин Симонов, размышляя над тем восхищением, которое испытывал по отношению к Молотову, приводил этот случай как пример его смелости