Андреев, который болел и почти полностью оглох, также впал в немилость. В марте 1946 года он не был снова назначен секретарем ЦК и почти полностью исчез из списка посетителей кабинета Сталина, хотя продолжал работать, теперь в области сельского хозяйства[580]. Ворошилов тоже был не в фаворе. Сталин часто относился к нему с презрением – «как к собаке», по словам одного иностранного наблюдателя, – давил на него, отказываясь отвечать на его призывы вспомнить старую дружбу. Примерно в это же время Сталин начал намекать, что Ворошилов может быть британским шпионом, но со Сталиным никогда нельзя было знать, как воспринимать подобные намеки. В любом случае, Ворошилов оставался членом Политбюро, а по возвращении из Венгрии получил работу в управлении культуры, что было не так уж странно, учитывая долгую историю его дружбы и покровительства артистам и театру, но весьма далеко от его предыдущей специальности и военного дела[581].
Результат всех этих сталинских игр был, в сущности, очень скромным. В команде появились некоторые новые лица (хотя большинство из них оказались временными), но старые члены команды остались на месте – с предупреждением, иногда довольно унизительным и пугающим, что пребывание в должности не гарантировано. Это то, что касалось политических деятелей. Что касалось военных, то маршалу Жукову не повезло. Было почти предопределено, что чрезвычайно популярный победитель Берлина, человек на белом коне на Параде Победы 1945 года, должен вызвать подозрение Сталина и что Сталин ему это припомнит в послевоенные годы. Именно так и произошло. Глава советской военной администрации в Германии сразу после войны, Жуков был в начале 1946 года отозван в Москву и назначен главнокомандующим советскими сухопутными войсками, а через несколько месяцев внезапно уволен по обвинению в «потере скромности» и в том, что «приписывал себе разработку операций, к которым не имел никакого отношения», и понижен в должности до главы Одесского военного округа. В 1948 году произошел скандал с военными «трофеями», которые он привез из Германии, в его квартире был сделан обыск, его снова понизили в должности и на этот раз отправили командовать Уральским военным округом. Хотя люди (в том числе и члены команды) его хорошо помнили, его имя начало вымарываться из хроник Второй мировой войны, и он даже исчез с картин, изображающих Парад Победы. Приняв свое изгнание как хороший солдат, он нашел себе на Урале новую жену, к ярости старой, и к 1952 году снова стал входить в милость, хотя до смерти Сталина так не вернулся в Москву[582].
Ко времени Потсдамской конференции, состоявшейся летом 1945 года, медовый месяц с союзниками уже закончился. Не успела Потсдамская конференция завершиться, как Соединенные Штаты, без предварительной консультации, сбросили свое новое грозное оружие – атомную бомбу – на Хиросиму. Западные державы были недовольны степенью советского контроля в восточноевропейских государствах. Согласно ялтинским договоренностям, эти государства относились к советской сфере влияния, но теперь они переходили к коммунистическим однопартийным режимам под советской опекой и все больше походили на сателлитов. Черчилль все еще хорошо отзывался о Сталине: «Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения по отношению к этому подлинно великому человеку, отцу своей страны», – сказал он в Палате общин в ноябре 1945 года. Но на Сталина это не произвело впечатления: Черчилль просто пытался «успокоить свою нечистую совесть» за организацию «англо-американо-французского блока против СССР», писал он членам своей команды из Сочи; и добавил, вероятно, чтобы нанести косвенный удар по Молотову и Микояну: «У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов». Предсказывая, что произойдет на внутреннем фронте, Сталин объявил, что такое отношение унизительно и опасно. «С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу»[583].
Знаменитая речь Черчилля в Фултоне, штат Миссури, несколько месяцев спустя усилила раскол между бывшими союзниками: «На картину мира, столь недавно озаренную победой союзников, пала тень… От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес». Вся Восточная Европа была в советской сфере влияния, и под контролем Москвы появились полицейские государства; никто не знал, «что Советская Россия и ее международная коммунистическая организация намереваются сделать в ближайшем будущем и каковы пределы, если таковые существуют, их экспансионистским и верообратительным тенденциям… это будет явно не та освобожденная Европа, за которую мы сражались. И не Европа, обладающая необходимыми предпосылками для создания прочного мира»[584]. Сталин ответил, что речь Черчилля надо понимать как «опасный акт»; теперь Черчилль фактически перешел на сторону поджигателей войны в Великобритании и Соединенных Штатах, они «поразительно напоминают… Гитлера и его друзей». Фултонская речь была «призывом к войне с СССР»[585].
Началось то, что мы теперь называем холодной войной. В то время, однако, было еще не ясно, останется ли эта война холодной или вспыхнет Третья мировая война. Сталин в своем гневе и тревоге был не одинок в советском руководстве. Для маршала Жукова поведение Черчилля и Трумэна в Потсдаме «более чем когда-либо продемонстрировало их желание извлечь выгоду из поражения нацистской Германии, чтобы укрепить свои позиции и доминировать в мире». Другой советский маршал утверждал, что применение американцами бомбы предназначалось для запугивания Советского Союза, чтобы показать, что «американская элита уже рассматривала возможность установления своего мирового господства». Из Вашингтона советский посол в Соединенных Штатах, отнюдь не ястреб с советской точки зрения, отсылал сообщения об угрожающем росте в Соединенных Штатах антисоветских настроений[586].
Поскольку Соединенные Штаты владели атомной бомбой, для Советского Союза первоочередной задачей стало ее приобретение. Берия отвечал как за разведывательную деятельность по получению информации об американской ядерной программе, так и за все усилия советских ученых во главе с физиком-ядерщиком Игорем Курчатовым по созданию бомбы. Он и советские ученые проделали блестящую работу, успешно испытав собственную бомбу в Казахстане в конце августа 1949 года. Похоже, что это было главной заботой Берии в первые послевоенные годы, и – в отличие от общего правила негативного освещения всех сторон деятельности Берии после его падения и казни в середине 1953 года – многие ученые, участвовавшие в программе, позже очень высоко оценивали его интеллект, силу воли, энергию и административную эффективность. Как утверждал один высокопоставленный функционер, работавший за пределами прямой сферы деятельности Берии, в качестве управленца Берия заслуживал «высочайшей оценки», даже если его влияние было замешано на страхе: он выслушивал советы специалистов, а затем добивался их поддержки в Кремле[587].
В середине 1947 года в качестве европейской программы восстановления Соединенные Штаты предложили план Маршалла. Оставляя в стороне вопрос о том, одобрил бы Конгресс США включение в этот план Советского Союза, если бы Советский Союз захотел участвовать, само предложение поставило перед Сталиным и его командой сложный вопрос. С одной стороны, восстановление советской экономики после войны было задачей, истощающей советские ресурсы до предела. С другой стороны, в Советском Союзе существовало давнее марксистское недоверие к иностранным деньгам и политическим последствиям их использования. Как сказал экономист Евгений Варга, когда выступал на Политбюро в качестве экономического эксперта, план Маршалла являлся не просто экономическим империализмом, но и культурным империализмом, направленным на то, чтобы протолкнуть в Советский Союз американские идеи и западные товары. Сталин поддержал эту позицию, настаивая на отказе от плана Маршалла как со стороны Советского Союза, так и со стороны восточноевропейских стран-сателлитов, включая Польшу и Чехословакию, чьи поддерживаемые Москвой режимы демонстрировали признаки желания принять этот план. Сталин отверг его, «даже не пытаясь договориться», полагая, что чем меньше контактов будет у Советского Союза с Западом, тем лучше. «По его мнению, этот план был направлен на установление американского контроля над Европой». Молотов поддержал Сталина, сказав позднее, что «империалисты хотели превратить всю Европу в нечто вроде зависимых колоний». Но некоторые из команды, в частности Микоян и Берия, были более благосклонны к советским контактам с Западом. Микоян хотел договориться о плане Маршалла и в 1948 году все еще продвигал эту идею. Берия, по словам его сына, был против категорического отказа от американской помощи, с ним были согласны Вознесенский и другие, участвовавшие в организации немецких репараций[588].
Советский ответ на план Маршалла и создание западной сферы влияния в Европе состоял в провокационном воскрешении Коминтерна (распущенного в 1943 году, чтобы успокоить союзников) в смягченной форме Коминформа, основанного в сентябре 1947 года на встрече европейских коммунистических партий в Шклярской Порембе на юго-западе Польши. Из членов команды там присутствовали Жданов и Маленков. Жданов задал тон резко антизападной риторики, объявив мир разделенным на «два лагеря», критикуя «правящую клику американских империалистов», которая начала «порабощение ослабленных капиталистических стран Европы», и призвал европейские коммунистические партии сопротивляться присутствию США в Европе любыми необходимыми средствами, включая саботаж. Как и в сталинских комментариях к речи Черчилля о пресловутом железном занавесе, в советском отчете об этой встрече антисоветские империалистические цели западных держав рассматривались как продолжение движения Гитлера на восток