агнитофон, на который после его опалы в 1964 году он надиктовал мемуары, которые были контрабандой вывезены на Запад младшими членами семьи и опубликованы на многих языках в 1970-x годах. Каганович попробовал свои силы в мемуаристике в 1990-е годы, опубликовав воспоминания под замечательным тяжеловесным названием «Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника». Примерно в то же время посмертно были опубликованы мемуары Микояна под редакцией его сына Серго. Писатель Феликс Чуев, сталинист и русский националист, издал два толстых тома интервью с Молотовым и Кагановичем, проведенных в 1970-x и 1980-x годах.
Оглядываясь назад в прошлое, чем могли они гордиться? Было достигнуто общее согласие о том, что в борьбе с фракциями в 1920-x годах команда выбрала правильное направление, проложила путь индустриализации, которая сделала Советский Союз современным, создала условия для победы во Второй мировой войне, которая привела к тому, что Советский Союз стал великой державой[894]. Когда дело дошло до коллективизации, то тут было меньше уверенности, не только из-за голода, но и из-за плохой работы советского сельского хозяйства, которое сразу после смерти Сталина пришлось реформировать. Тем не менее был достигнут консенсус в отношении того, что основной принцип коллективизации хорош, что коллективизация была важным шагом вперед на пути к социализму, хотя были и «эксцессы», в которых виноваты как перестаравшиеся местные чиновники, так и Сталин. Молотов и Каганович, которые относительно этих «эксцессов» были тесно связаны со Сталиным, были гораздо менее склонны говорить о них, чем Хрущев и Микоян.
Советские достижения были результатом борьбы, а в борьбе, как полагали члены команды, обязательно бывают жертвы. Вопрос, поднятый десталинизацией 1956 года, который продолжал вызывать споры в течение десятилетий, заключался в том, какие из жертв были до такой степени ничем не оправданными, что потребовалась их реабилитация? В своем секретном докладе Хрущев поместил в эту категорию членов Политбюро и ЦК, а также высших военных руководителей – жертв репрессий 1937–1938 годов, а также жертв послевоенного «ленинградского дела». Во второй половине 1950-x годов комиссия по реабилитации расширила эту категорию, включив в нее большинство коммунистических деятелей и других представителей элиты, которые были арестованы как «враги народа» во время больших чисток[895].
Но как насчет различных оппозиций? О демонизированном Троцком не могло быть и речи, не было также сильного давления с требованием реабилитировать других участников бывшей левой оппозиции, но правые – это было другое дело[896]. Микоян и даже Молотов вспоминали Бухарина с некоторой личной теплотой, как, вероятно, и Ворошилов, хотя у него личная симпатия смешивалась с чувством вины. С другой стороны, Хрущев толком не знал Бухарина и начал свою политическую карьеру с борьбы против правых. Вопрос о реабилитации Бухарина и Рыкова был поднят на заседании Президиума в 1957 году, и Микоян поддержал его. Хрущев, соглашаясь с тем, что показательные процессы были «фикцией, все было инсценировкой», полагал, что пока достаточно вопросов, связанных со Сталиным, а с Бухариным лучше подождать[897]. Позже, после отставки, он пожалел об этом. После его ухода новое руководство Брежнева – Косыгина оказалось под иным давлением, в том числе со стороны экономических реформаторов, которые выступали за возвращение к частичной рыночной системе по образцу советского НЭПа 1920-x годов, но они также проявляли нерешительность. Лишь в ноябре 1987 года при Горбачеве Бухарин был официально реабилитирован вместе с другими жертвами московских показательных процессов, включая Зиновьева и Каменева, которых реабилитировали год спустя (но не Ягоду или Троцкого)[898].
Оценка задним числом деятельности Сталина и больших чисток была серьезной проблемой для всех членов команды и яблоком раздора между ними. Члены команды по-разному подходили к этому вопросу, и каждый подход противоречил остальным. С одной стороны, их жизненные достижения были также заслугами Сталина; если сбросить со счетов все заслуги Сталина, то им самим не на что было претендовать, кроме (в случае Хрущева и Микояна) признания их роли в осуждении Сталина в 1956 году. С другой стороны, поскольку вопрос об ответственности за большие чистки был неизбежен, в интересах каждого члена команды было свалить как можно больше на Сталина, который якобы действовал либо по собственной инициативе, либо по наущению Берии. Целью каждого из них, кроме стойкого Молотова, было создать впечатление, что другие члены команды были более виновны, чем он сам. Тем не менее по еще более болезненному вопросу об ответственности за неспособность предотвратить гибель собственных товарищей даже Молотов мог иногда колебаться. Когда Ольга Аросева, дочь друга, которого он не спас, посетила Молотова в середине 1950-x годов, он все еще решительно сопротивлялся любым обвинениям. Но когда она увидела его снова несколько лет спустя, после того как он оказался в опале, то нашла его совсем другим, кающимся и сожалеющим: «Оля, может, и руки подать мне не захочет… „Обвиняешь ты меня?“»[899].
До конца жизни Молотов не переставал настаивать на том, что, несмотря на то что Сталин совершал ошибки, в целом он был великим и незаменимым лидером, ответственным за индустриализацию, объединение партии, победу во Второй мировой войне и превращение Советского Союза в великую державу. «Ни один человек после Ленина, не только я, ни Калинин, ни Дзержинский и прочие, не сделали и десятой доли того, что Сталин… Как политический деятель он выполнил такую роль, которую никто не мог взвалить на свои плечи»[900]. Сталин сделал все это не один – ему была нужна команда, и Молотов, в частности, был важной ее частью. У Советского Союза были реальные враги, как внутри страны, так и за рубежом, и его руководителям приходилось быть жесткими. Даже большие чистки были, по словам Молотова, в основном оправданны, и он признавал свою личную ответственность за них, отметив, что разделял ее со всеми остальными членами команды[901]. Судя по всему, и Молотов, и его жена оставались убежденными сталинистами. Полина, которая, в отличие от мужа, не потеряла членство в партии в 1961 году, была «полна энергии и воинственного духа» и регулярно посещала собрания своей партийной организации на кондитерской фабрике. Когда Светлана Аллилуева навестила Молотовых в 1960-x годах, Полина сказала ей: «Твой отец был гений. Он уничтожил в нашей стране пятую колонну, и когда началась война – партия и народ были едины». Молотов был тише, но кивнул в знак согласия с Полиной. Дочь Молотова и ее муж смущенно молчали, «опустив глаза в тарелки», и Светлане Аллилуевой, которая теперь общалась с диссидентствующей интеллигенцией вроде писателя Андрея Синявского, они казались «динозаврами»[902].
Каганович занял сходную позицию, хотя и несколько более оборонительную. Обвинения в том, что он не спас своего брата Михаила, всегда расстраивали его, и он больше, чем Молотов, подчеркивал, что Сталин манипулировал своими единомышленниками, чтобы сделать их соучастниками в гибели коллег. Ворошилов был обеспокоен инициативой Хрущева по десталинизации и писал о Сталине в 1968 году: «При всех его ошибках я не могу говорить о нем без уважения»[903]. Говоря в частном порядке с Василием Сталиным в 1960 году, он высказал свое одобрение тому полезному, «которое ваш отец сделал», но при этом заметил: «В последние годы ваш отец стал очень странным, он был окружен негодяями, такими как Берия… Это все плохое влияние Берии»[904].
Даже самые ярые десталинизаторы в команде, Хрущев и Микоян, сохраняли некую двойственность в оценке Сталина[905]. В целом он не был «врагом партии и рабочего класса, – сказал Хрущев польским коммунистам в 1956 году, – вот где трагедия, товарищи». Он хотел «служить обществу», и именно в этом контексте совершал свои преступления. Ясно, что у него развилась «мания преследования». «Но, товарищи, Сталин – мне бы хотелось описать теплую сторону, его заботу о людях»[906].
Репутация была в Советском Союзе хрупким цветком. Судьба членов команды, даже когда они находились на вершине власти, была подвержена внезапным изменениям, а в послесталинский период тем более. Сначала рухнул Берия, затем Молотов, Каганович и Маленков, а следом их ниспровергатель Хрущев. Хотя бы один из членов семьи человека, занимавшего прежде видное место в политике или искусстве, должен был посвятить значительную часть своей жизни поддержанию его доброго имени и памяти о нем, добиваться через сохранившиеся связи в политическом руководстве публикаций в литературных и научных журналах, опровергать критику, устраивать мемориальные вечера, словом, делать все возможное, чтобы поддержать славу своего родственника. Подобно тому как друзья и члены семей жертв больших чисток делали все возможное, чтобы реабилитировать их в 1950-x годах, точно так же в последующие десятилетия действовали сыновья, дочери, вдовы, а иногда и личные помощники членов сталинской команды.
Первой начала прославлять своего мужа вдова Серго Орджоникидзе, Зинаида, которая опубликовала его биографию «Путь большевика» (1938). Репутация Орджоникидзе, хотя и не подвергавшаяся явному очернению в течение нескольких лет после его смерти, была, по крайней мере, запятнана и нуждалась в лакировке (город на Кавказе, названный ранее его именем, в 1944 году переименовали обратно во Владикавказ; когда Зинаида протестовала, Сталин заверил ее, что Серго получит другой город, еще лучше, названный в его честь, но этого не произошло