проявления действительной жизни»[164].
Для того чтобы правильно понять смысл этого высказывания Маркса, необходимо прежде всего уяснить, какой язык Маркс имеет в виду. Маркс обращает свое внимание прежде всего на язык философов. Философы, по выражению Маркса, обособили мышление в самостоятельную силу, определяющую сознание. Совершенно естественно, что и их философский язык, отражающий эти взгляды, также превратился в нечто оторванное от реальной действительности. Поэтому Маркс ставит перед философами задачу спуститься из мира мысли в действительный мир, спуститься с высот философского языка к жизни, «свести свой философский язык к обыкновенному языку, от которого он абстрагирован, чтобы узнать в нем извращенный язык действительного мира», отражающего реальную действительность.
Язык, по Марксу, – непосредственная действительность мысли, отражающей действительный мир, а не выражение мысли, определяющей человеческое сознание. Мысль, выраженная в языке, становится действительной и в другом смысле, т.е. доступной для других членов общества.
Именно в этом заключается истинный смысл приведенного высказывания о языке как о реальной действительности мысли, а не о том, что мышление возможно только на базе языка. Внеязыковые формы мышления также отражают действительность. Подтверждением того, что мышление на базе слов не является единственной формой мышления, может служить одно из высказываний Маркса:
«Даже основной элемент мышления, элемент, в котором выражается жизнь мысли – язык – чувственной природы»[165].
Таким образом, Маркс, считая язык основным элементом мышления, допускает существование и других элементов.
Вербалисты могут сказать, что их точку зрения полностью разделяет физиолог И.П. Павлов. Конечно, у него есть высказывания как бы подтверждающие их точку зрения. Так, Павлов считал понятие новой ступенью отражения, являющейся исключительной принадлежностью человека. «У собаки, – говорил он, – общего понятия нет»[166].
Однако в отличие от вербалистов Павлов признавал наличие разных типов мышления, что совершенно ясно вытекает из некоторых его высказываний:
«Вторые сигналы представляют собой отвлечения от действительности и допускают обобщение, что и составляет наше лишнее, специально человеческое мышление»[167].
Здесь слово лишнее ясно свидетельствует о том, что ученый допускает наличие каких-то других типов мышления, помимо специально человеческих.
И это так.
«Мышление обезьяны, – говорил Павлов, „ручное“, его вы видите глазами, в ее поступках, в действии»[168].
Исследователь совершенно явно признавал наличие так называемого практического мышления. Он даже допускал возможность мышления без слов:
«…в коре может иметь место группированное представление явлений внешнего мира, т.е. форма конкретного мышления, животного мышления без слов»[169].
Так что совершенно напрасно вербалисты ищут в Павлове своего союзника. Ученый понимал все эти явления более реалистично.
Другая группа лингвистов и психологов допускает возможность мышления без языка, признавая одновременно также возможность словесного мышления. Вот что пишут по этому поводу И.М. Соловьев и Ж.И. Шиф:
«Трудно согласиться с тем взглядом, который полностью отделяет мышление от прочей познавательной деятельности человека и противопоставляет его всем другим видам психической деятельности. Успехи психологической науки вынуждают подвергнуть сомнению гипотезу о полной независимости и самостоятельности интеллектуальной деятельности. Следует усомниться в том, что реализация мышления возможна лишь в строго очерченных пределах, включающих совершенно особый психический материал.
Тезис о том, что осмысленность прочих психических процессов всегда и исключительно обязана включением со стороны обособленно стоящего мыслительного аппарата, также вызывает сомнения. Мышление не только и не просто вносится в память, деятельность памяти способна приобретать характер мышления. В отношении представлений мышление рассматривается как нечто извне приходящее и упорядочивающее их течение. Не следует, однако, исключать возможность такой динамики, которая является по своему качеству мышлением. Все более накапливаются доказательства в пользу понимания мышления как своеобразного динамического процесса, который может осуществляться различным психическим материалом, происходить в любой „психической среде“, во всякой „области психики“».
Правилен, по нашему мнению, взгляд, рассматривающий мышление как познавательную деятельность, усматривающий в мышлении высшую ее форму. Мышление характеризуется не изоляцией от других компонентов познавательной деятельности, но их охватом, своеобразным сочетанием и взаимодействием между ними. Мышление осуществляется не только в сфере абстрактно логического познания, но и в сфере познания чувственного, а в пределах последнего осуществляется материалом образов восприятия, понятия и воображения.
Придавая большое значение абстрактно-логическому мышлению, мы не забываем, что мышление имеет и другие виды, осуществляемые посредством иных форм отражения. При этом всякий анализ мышления обнаруживает, что качественные различия форм отражения действительности, осуществляемого психикой человека, отнюдь не препятствуют их взаимосвязи и кооперации при решении мыслительных задач, а напротив, весьма часто содействуют их успешному разрешению[170].
На точке зрения признания разных видов мышления стоит также психолог С.Л. Рубинштейн:
«Теоретическое мышление, раскрывающее закономерности своего предмета, – замечает С.Л. Рубинштейн, – является высоким уровнем мышления. Но было бы совершенно неправильно сводить мышление в целом исключительно к теоретическому мышлению в абстрактных понятиях. Мы совершаем мыслительные операции, не только решая теоретические проблемы, но и тогда, когда, прибегая к абстрактным теоретическим построениям, мы с более или менее глубоким учетом объективных условий осмысленно решаем любую задачу, оставаясь в рамках наглядной ситуации. Существует не только отвлеченное, но и наглядное мышление, поскольку в некоторых случаях мы разрешаем стоящие перед нами задачи, оперируя в основном наглядными данными»[171].
Существуют такие практические задачи, которые могут быть решены на основании тех данных, которые представлены в наглядном содержании самой проблемной ситуации.
«Для мышления, направленного на разрешение именно таких задач, характерно, что оно совершается в ситуации действия, в непосредственном действенном контакте с объективной действительностью, так что „поле зрения“ мышления совпадает с полем действия; у мышления и действия одна и та же плоскость оперирования; ход мыслительной операции непосредственно включен в действенную ситуацию, в ход практического действия; в нем практическое действие реализует каждый этап решения задачи и подвергается постоянной непосредственной проверке практикой»[172].
По мнению Л.С. Выготского,
«речевое мышление не исчерпывает ни всех форм мысли, ни всех форм речи. Есть большая область мышления, которая не будет иметь непосредственного отношения к речевому мышлению. Сюда следует отнести раньше всего, как указывает Бюлер, инструментальное и техническое мышление и вообще всю область так называемого практического интеллекта, который только в последнее время становится предметом усиленных исследований»[173].
По-видимому, элементарное практическое мышление признавал также Павлов. «Мышление обезьяны, – говорил И.П. Павлов, – „ручное“, его вы видите глазами в ее поступках, в действии»[174].
«Содержанием языка, – замечает А.Г. Руднев, – является жизнь мысли», язык же в свою очередь представляет собой «только основной элемент мышления, но не единственный. Отличие мышления от языка состоит в том, что мышление имеет в качестве своей чувствительной основы не только язык, но и ощущения, восприятия, представления, которые возникают в процессе воздействия природы на органы чувств человека, в процессе практической деятельности людей. Это значит, что язык и мышление не тождественны, что ощущения, восприятия, представления, порожденные воздействием вещей внешнего мира на органы чувств и составляют, по мнению И.П. Павлова, первую сигнальную систему. Они не только представляют собой базу для мыслительного процесса глухонемых, но и используются в той или иной степени всеми людьми»[175].
Большую доказательную силу для обоснования тезиса о появлении мышления до возникновения языка имеет признание наличия мышления у животных. Наличие мышления у животных признавал Ф. Энгельс:
«Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: индукция, следовательно также абстрагирование… анализ… синтез»[176].
Такого же мнения придерживался и И.М. Сеченов:
«У животных помимо прирожденной машинообразной умелости производить известные действия часто замечается умение пользоваться обстоятельствами данной минуты, чего нельзя объяснить иначе как сообразительностью животного, его умением мыслить»