истему языка и тем самым в виде языковых „значений“ превращаясь к лингвистические элементы, эти категории с различной полнотой запечатлеваются в языке, получают различное членение и по-разному перераспределяются между элементами данного языка. В разных языковых формах люди мыслят об одном и том же»[219].
Критике взглядов неогумбольдтианцев довольно большое внимание уделял в своих работах В.З. Панфилов.
«Ни существенные типологические различия языков, проявляющиеся в структуре слова и предложения, а также характер грамматических категорий, ни действительно имеющие место различия в сфере значений, закрепленных за языковыми единицами различных языков, не оказывают такого решающего влияния на мышление их носителей, которое бы приводило к созданию особых типов мышления, различий в самом логическом строе, в законах их мышления… Если бы язык (или другие знаковые системы) жестко, однозначно определял характер мышления и познания действительности, невозможно было бы ни развитие мышления, ни развитие познания. В этом случае невозможно было бы также объяснить источник причины развития и самого языка»[220].
«Содержание сознания носителей того или иного языка отнюдь не сводится к подбору значений, зафиксированных в языковых единицах и грамматических категориях. Посредством ограниченного в каждом языке подбора языковых единиц носитель соответствующего языка выражает в речи и такое мыслительное содержание, которое непосредственно не закреплено за какой-либо отдельной языковой единицей (ср. противоположное утверждение Л. Вейсбергера о том, что существует лишь то понятие, которое закреплено за отдельной языковой единицей)»[221].
«Мы расчленяем природу в направлении, подсказанным нашим родным языком»,
– писал в одной из своих работ Б. Уорф[222].
«…в связи с высказыванием Б. Уорфа, – замечает В.З. Панфилов, – следует сразу же заметить, что сегментацию, расчленение мира в процессе абстрактного познания неправомерно ставить в полную зависимость от языка хотя бы уже потому, что расчленение действительности осуществляется на уровне чувственного познания не только у людей, но и у животных, не обладающих языком, что проявляется в так называемом опредмечивании ощущений, в такой характерной особенности восприятия, как его целостность – та или иная совокупность ощущений объединяется в одном образе восприятия как результат воздействия различных свойств какого-либо отдельного предмета. Эта характерная особенность восприятия в психологии определяется следующим образом: …объект восприятия, будучи комплексным раздражителем, обладающим разными признаками и состоящим из разных частей, воспринимается все же как единое целое. Компоненты этого целого могут действовать или одновременно, или последовательно (одновременные и последовательные раздражения)…
Во всех этих случаях комплексный раздражитель выступает все же как единое целое»[223].
Из этой правильной мысли В.З. Панфилов, к сожалению, не сделал никаких дальнейших выводов. Он признает, что
«язык действительно оказывает известное влияние на мышление и познавательную деятельность человека. Во-первых, язык обеспечивает саму возможность специфически человеческого, т.е. абстрактного, обобщенного мышления и познания. Во-вторых, в языке в той или иной мере фиксируются результаты предшествующих этапов познания действительности (в значениях слов, в его грамматических категориях и т.п.). Очевидно, что предшествующий уровень познания действительности, в определенной степени зафиксированный в языке, не может не оказывать известного влияния на последующие этапы познавательной деятельности человека, на сам подход познающего субъекта к объектам действительности, в частности в связи с категоризацией мира в языке. Поэтому можно говорить о своего рода языковой апперцепции, проявляющейся в той активной роли, которую язык играет в познании… Вне опоры на прошлый опыт восприятие чего бы то ни было как определенного предмета или явления действительности было бы невозможно… Диалектический характер абстрактного, обобщенного познания действительности, заключается, в частности, в том, что в процессе адекватного отражения действительности человеческое мышление на каких-то этапах познания должно абстрагироваться от всей сложности познаваемых объектов, рассматривать их только в некоторых свойствах, непрерывные процессы и явления рассматривать как дискретные и т.п., т.е. как бы конструировать некоторые идеальные объекты, абсолютизируя отдельные объективно существующие свойства объектов…
…Таким образом, в языке, в языковых средствах фиксируются моменты субъективности процесса человеческого познания»[224].
Г.А. Брутяном был выдвинут принцип лингвистической дополнительности, который формулируется им следующим образом:
«В процессе познания в связи с активной ролью языка и в силу его специфических особенностей возникает языковая картина мира. Она в целом и главном совпадает с логическим отражением в сознании людей. Но при этом сохраняются периферийные участки в языковой картине мира, которые остаются за пределами логического отражения, и в качестве словесных образов вещей и лингвистических моделей отношения между ними варьируются от языка к языку в зависимости от специфических особенностей последних. Через вербальные образы и языковые модели происходит дополнительное видение мира; эти модели выступают как побочный источник познания, осмысления реальности и дополняют нашу общую картину знания, корректируют ее. Словесный образ сочетается с понятийным, лингвистическое моделирование мира – с логическим его отображением, создавая предпосылки воспроизведения более полной и всесторонней картины окружающей действительности в сознании людей»[225].
По мнению Панфилова,
«принцип лингвистической дополнительности Брутяна представляется весьма спорным… В основе его лежит тезис о независимости языка от мышления или, по крайней мере, языка от логического мышления, а также тезис об имманентном характере языка, а этот последний является основным и в гипотезе Сепира – Уорфа, а также в основных направлениях структурализма…
…Хотя язык и представляет собой относительно самостоятельное явление, основным фактором, определяющим формирование языковых значений, является отражение объективной действительности в процессе познавательной деятельности человеческого мышления, имеющего логический характер»[226].
В этой критике представителей неогумбольдтианского направления в языкознании, конечно, немало безусловно верных положений, но все-таки приходится отметить, что в ней нет определенной и гармоничной системы взглядов, опираясь на которую здесь все можно было бы поставить на свое место.
Критики нередко сами впадают в противоречия и оставляют массу нерешенных вопросов. Как неогумбольдтианцы, так и их критики, в одинаковой мере признают, что человеческое мышление происходит на базе языка. Критики неогумбольдтианцев также признают, что окружающий человека мир в разных языках членится по-разному. Если это так, то носители разных языков должны и думать по-разному. Однако, как объясняют критики, люди членят мир по-разному, а думают совершенно одинаково, хотя человеческое мышление совершается на базе языка.
Этот парадокс требует какого-то более убедительного разрешения. Или люди представляют себе мир так, как он расчленен в их языке и думают таким же образом, или логическое должно каким-то образом отделиться от языкового. Если то и другое неразрывно соединено, то представить общелогический характер человеческого мышления будет довольно трудно, если не невозможно.
Остается также необъяснимым с физиологической точки зрения, почему люди, говорящие на разных языках, членят окружающий мир по-разному.
Далее критики утверждают, что все идиоэтническое в языках мира с логической точки зрения оказывается маловажным и не существенным. Вот что пишет по этому поводу П.В. Чесноков:
«К логическому строю относятся не все формы мыслительной деятельности, а только те, которые вытекают из особенностей процесса познания и являются необходимым для него… Формальные видоизменения, происходящие в мыслительной сфере под влиянием специфических структурных свойств конкретных языков, носят национальный характер и не являются необходимыми для познавательной деятельности людей»[227].
Но особенно ярко эта идея выражена у Г.А. Брутяна.
«В процессе познания, – замечает Г.А. Брутян, – в связи с активной ролью языка и в силу его специфических особенностей возникает языковая картина мира. Она в целом и главном совпадает с логическим отражением в сознании людей. Но при этом сохраняются периферийные участки в языковой картине мира, которые остаются за пределами логического отражения» (см. сн. 72).
Такие рассуждения ничего не разъясняют, а только запутывают дело. Если решающее значение имеет только логическое и познавательное, то как в различных языках мира выделить логически существенное от несущественного? Если в данном языке существуют придаточные предложения, вводимые союзами, а в другом языке их нет, то что же здесь является логическим и экстралогическим или побочным. В одних языках есть ярко выраженная система глагольных видов, а в других языках выражается только способ протекания действия или акционсарт, то как, опять-таки, определить, что здесь является логически важным и что может быть названо экстралогическим и побочным?