Взгляды Л. Леви-Брюля изложены в его трех основных работах – «Мыслительные функции в низших обществах» (Les fonctions mentales dans les societés inferieurs. Paris, 1910), «Первобытное мышление» (La mentalité primitive. Paris, 1912) и «Первобытная душа» (Lʼâme primitive. Paris, 1927). В русском переводе его книги La mentalité primitive («Первобытное мышление», 1930) были использованы также некоторые материалы, содержащиеся в первой работе. В этой книге Леви-Брюль резко полемизирует со сторонниками так называемого аналитического направления, провозглашающего тождество человеческого духа, с логической точки зрения совершенно одинакового всегда и повсюду[251].
Следуя взглядам О. Конта, Леви-Брюль утверждал, что в умственной жизни человека все, что не сводится к простой реакции организма на получаемые раздражения, имеет социальную природу.
«Следовательно, определенный тип общества, имеющий собственные учреждения и нравы, неизбежно будет иметь и свое собственное мышление» (там же, с. 15).
Первобытные люди, по утверждению Леви-Брюля, ничего не воспринимали так, как мы. Точно так же, как социальная среда, в которой они живут, отличается от нашей, и именно потому, что она отлична от нашей, восприятие внешнего мира первобытными людьми отлично от нашего восприятия (см. с. 25). В первобытном мире господствуют коллективные представления.
«Коллективные представления первобытных людей глубоко отличны от наших идей и понятий; они также и не равносильны им. Они не имеют логических черт и свойств. Каков бы ни был предмет, появляющийся в их представлении, он обязательно содержит в себе мистические свойства, которые от него неотделимы, и познание первобытного человека действительно не отделяет их, когда оно воспринимает тот или иной предмет» (с. 21, 25).
Особое значение Леви-Брюль придает характерному якобы для первобытных людей закону партиципации.
«Когда член низшего общества, австралиец, например, или гуйчол, думает об олене и пере или облаке, то родовой образ, который ему представляется, предполагает и содержит в себе нечто иное, чем аналогичный образ, появляющийся при тех же обстоятельствах в сознании европейца» (с. 86).
«Первобытный человек живет и действует среди существ и предметов, которые все, кроме свойств, которые за ними признаем и мы, обладают еще и мистическими способностями; к их чувственной реальности примешивается еще и некая иная» (с. 40).
Отсюда Леви-Брюль делает вывод о мистическом характере психической деятельности первобытных людей:
«Мышление первобытных людей является в своей основе мистическим… они с полным безразличием относятся к противопоказаниям опыта» (с. 26, 39).
Заметим, что теория Леви-Брюля не до конца последовательна и обнаруживает противоречия. Так, Леви-Брюль признавал, что
«весь психологический процесс восприятия происходит у них (у первобытных людей. – Б.С.) так же, как у нас. Однако продукт этого восприятия у первобытного человека немедленно обволакивается определенным сложным состоянием сознания, в котором господствуют коллективные представления» (с. 25).
«Рассматриваемый индивидуально в той мере, в какой он мыслит и действует независимо, если это возможно, от коллективных представлений, первобытный человек будет чувствовать, рассуждать и вести себя чаще всего так, как мы это от него ожидаем; мышление первобытных людей может быть названо пралогическим: оно не антилогично, оно также и не алогично» (с. 49, 50).
Однако Леви-Брюль неправомерно преувеличивает роль мистического элемента в сознании первобытного человека.
Формулируя общий принцип: различным типам мышления должны были бы соответствовать и различные по своей структуре языки, Леви-Брюль указывает, однако, на целый ряд сложнейших обстоятельств, которые затрудняют исследование языков в этом плане; к числу их следует отнести прежде всего миграции и возможность поглощения одних групп людей другими, что вызывает смещение языков (см. с. 95).
Все же соответствие между пралогическим мышлением и структурой языка Леви-Брюлю обосновать не удалось. Прямыми продолжателями идей Леви-Брюля можно считать Н.Я. Марра и И.И. Мещанинова.
Знакомство с работами Н.Я. Марра показывает, что теория стадиального развития языков готовилась постепенно. Уже в своей первой работе «Природа и особенности грузинского языка», напечатанной в грузинской газете «Иберия», Марр довольно отчетливо высказал мысль об отсутствии изолированности между отдельными языковыми семьями. Мысль о стадиях языкового развития впервые появляется в работе Марра «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в создании средиземноморской культуры».
«Существующие типы языков есть создание не первотворчества, даже не перевоплощения или самостоятельного видоизменения прототипных задатков речи, а воплощение плодов творческой работы человечества на каждом отдельном этаже развития, на котором скрещение играло исключительно важную роль. Первичный аморфный синтетический строй языка…, второй агглютинативный строй… и, третий, флективный строй… это не три параллельных, а три хронологически последующих друг за другом типа»[252].
Никакого открытия здесь Марр в действительности не сделал, так как идея последовательной смены морфологических типов высказывалась задолго до него многими лингвистами (Гумбольдтом, Бетлингком, Шлейхером и др.). Об этом писал и И.И. Мещанинов в статье «Проблема стадиальности в развитии языка»:
«Историческая школа языкознания еще в XIX веке установила преемственный ход развития языковых структур от аморфных к агглютинативным, затем флективным и, наконец, аналитическим»[253].
В дальнейшем, как мы увидим, Марр стал называть эти типы языков стадиями, но уже в 1920 г. он утверждал, что
«в префиксах и суффиксах агглютинативного периода наметились термины родового строя, названия членов семьи. Морфология речи… отразила морфологию общественного строя… Яфетические языки, как они есть, носят в себе с исключительной наглядностью отложения всех трех периодов, т.е. аморфно-синтетического, агглютинативного и флективного»[254].
Термин «стадия» Марр впервые употребил в кратком сообщении на заседании Отделения историко-филологических наук Академии наук СССР 21 ноября 1923 г.
«Утверждаю, что индоевропейской семьи языков расово отличной не существует. Индоевропейские языки Средиземноморья никогда и ниоткуда не являлись ни с каким особым языковым материалом, который шел бы из какой-либо расовой особой семьи языков или тем менее восходил к какому-либо расово особому праязыку… единый праязык есть сослужившая свою службу научная фикция. Индоевропейские языки составляют особую семью, но не расовую, а как порождение особой степени, более сложной, скрещения, вызванной переворотом в общественности в зависимости от новых форм производства, связанных, по-видимому, с открытием металлов и широким их использованием в хозяйстве… индоевропейская семья языков типологически есть создание новых хозяйственно-общественных условий, по материалам же, а пережиточно и по многим конструктивным частям, это дальнейшее состояние тех же яфетических языков… на определенной стадии их развития, в общем новая по строю формация»[255].
Это бессодержательное заявление, не подтверждаемое никакими фактическими доводами; ученики Н.Я. Марра назвали манифестом нового учения о языке.
Синтетический, агглютинативный и флективный типы языков и яфетические и индоевропейские языки Марр назвал стадиями. Такая схема явно не удовлетворяла его самого, и причина этого лежала, по-видимому, не в ее противоречивости (это его редко смущало): Марр не знал, куда отнести такие семьи языков, как семитическая, угрофинская и др. Для спасения положения Марр объявил и их стадиями, возникшими на основе развития тех же яфетических языков. В результате необычайно расширилось понятие «яфетической стадии», что и привело Марра к выводу о прохождении этой стадии всеми языками мира.
Комментируя Марра, И.И. Мещанинов пишет:
«Учение о яфетических языках… имеет объектом своего исследования яфетическую стадию общечеловеческой речи, наличную в доисторическом населении всех материков. Яфетические языки у Н.Я. Марра оказались источником образования всех других семей»[256].
«Индоевропейская семья языков, – пишет он в статье „О происхождении языка“, – есть новое образование в путях сугубого и более кратного скрещения тех же яфетических племен, владевших уже сложившимися языками, законченными видами человеческой речи, с нарождением в них части индоевропейских особенностей. Но до этой эпохи от яфетических языков успели отойти и получить самостоятельное развитие ряд других семей, именно синтетическая дальневосточная, к членам которой мы только что вынуждаемся конкретно подойти для анализа, агглютинативная, т.е. урало-алтайская и угро-финская, мост к которой нам перекинул чувашский, хамитическая и семитическая[257]… Из тех же яфетических языков, – пишет он в другой статье, – на различных стадиях развития, более древних, вышли, семитические и еще раньше турецкие с угрофинскими»[258].
Чем же объяснить тот факт, что несмотря на приблизительно одинаковый по своему характеру стадиальный процесс развития способов производства, яфетические языки начали развиваться с различными уклонами, как, например, мегрельский, финский, индоевропейский и т.д.?