Грамматический строй одного языка, как уже говорилось выше, может отражать влияние других языков, но это отражение эпизодическое, а не органическое.
Среди лингвистов, пытающихся так или иначе оправдать Н.Я. Марра, распространено убеждение, что социальная обусловленность языка предполагает его тесную связь с развитием общества. Но такое суждение ошибочно. Что означает применительно к языку термин «социальный»? Социальный – это значит принятый обществом, общественно релевантный, регулярно употребляемый всеми членами общества, пользующимися данным языком. В этом отношении любое слово и любой форматив в языке социальны. Но разве человек, говорящий на данном языке, или лингвист, изучающий этот язык, способен связать какой-либо форматив с конкретной историей общества? Этого он сделать не может.
Многие лингвисты называют фонему социально отработанным звуком. Фонема социальное явление. Но можно ли сказать, что появление в языке фонемы регулируется законами развития человеческого общества. Такое предположение было бы совершенно неверным. В современном языкознании функция фонемы определяется довольно четко:
«Фонема – это мельчайшая единица звуковой системы языка, являющаяся элементом звуковой оболочки языка и способствующая ее расчленению»[294].
«Фонемой является кратчайшая единица языка, способная сама по себе различать слова и их формы»[295].
Если фонема предназначена для различения звуковых оболочек слов и их форм, то это чисто техническая ее функция.
Складывание системы фонем представляет чисто стихийный процесс, не зависящий от истории общества. Не определяется историей общества и дистрибуция фонем. Возможное влияние фонемных систем других языков совершается только эпизодически. Никакого органического отражения здесь нет.
Лексику обычно называют зеркалом истории языка. Действительно, трудно найти в мире язык, который не отразил бы в своем составе характер той или иной исторической эпохи. Однако отсюда никак нельзя сделать вывод, что любое изменение слов и их значений вызывается какими-либо изменениями в истории общества.
В древнегреческом языке было слово υδωρ, означающее ʽводаʼ. В новогреческом оно исчезло и вместо него появилось новое слово νερο с тем же значением. В коми-зырянском языке некогда существовало слово тыл ʽогоньʼ. Позднее его сменило слово би с тем же значением. Никакой необходимости в замене этих слов не было. В латинском языке было слово passer ʽворобейʼ. Позднее оно стало обозначать птицу вообще, ср. рум. pasăre ʽптицаʼ. Слово кожла, которое в литературном марийском языке означает ʽельникʼ, в одном из диалектов марийского языка получило значение леса вообще. В появлении этих новых слов не было никакой исторической обусловленной необходимости.
Абсолютизация принципа непременной увязки явлений языка с историей общества может оказаться методически вредной.
«Считается, – замечает Н.И. Чернышева, – что только история общества определяет историю лексики и что в действительности нет изменения значения, а есть лишь изменение вещей, все это направление полностью снимало вопрос о чисто языковых процессах изменения словарного состава»[296].
В любом языке мы можем найти очень большое количество различных явлений, происхождение которых невозможно объяснить, прибегая к истории говорящего на данном языке народа. В древнегреческом языке аорист и имперфект имели различные личные окончания. В новогреческом языке аорист и имперфект получили унифицированные окончания. Совершенно ясно, что это явление было вызвано только внутренними факторами: а) наличие известной общности структурных элементов аориста и имперфекта (аугмент) и наличие у них одинакового окончания в форме 3-го лица ед. ч. (-е); б) обозначение тем и другим временем прошедшего действия и возможность обозначения аористом в некоторых случаях действия несовершенного вида; в) отпадение конечного n, создававшее неестественные формы типа επαιδνω (1-е лицо ед. числа и 3-е лицо мн. числа), ведущие к нарушению дифференциации, благодаря известному совпадению с 1-м лицом презенса по конечному окончанию.
Эти внутренние факторы вызывали стремление к полной унификации личных окончаний аориста и имперфекта.
В румынском языке форма им. падежа мн. числа caprae от существительного capra ʽкозаʼ стала употребляться также и как форма вин. падежа мн. числа (capre). Основная причина заключается в том, что старолатинская форма вин. падежа мн. числа capras после отпадения s воспринималась как форма ед. числа (capra). В данном случае мы опять имеем дело с внутренними факторами.
В романских языках наблюдается исчезновение латинского оборота accusativus сит infinitivo (вин. падеж с неопределенным наклонением); например, предложение типа credo terram esse rotundam букв. ʽзнаю землю круглую естьʼ стало заменяться (особенно в поздней латыни) другим типом предложения, состоящего из главного и придаточного, вводимого относительным местоимением, например: credo, quod terra est rotunda ʽЗнаю, что земля круглаяʼ. Такое изменение было вызвано наличием целого ряда внутренних факторов: а) утратой инфинитивом многих черт глагольности (исчезновение различных форм), сокращением вариаций по времени и возможностью субстантивации в связи с развитием артикля; б) утратой различий между винительным и именительным падежами по причине отпадения конечного m; в) возможностью параллельных конструкций.
Появление грамматически оформленной категории одушевленности в русском языке (вижу стол, но вижу брата; вижу столы, но вижу братьев) легко объясняется внутренними факторами: а) совпадением форм им. падежа и вин. падежа благодаря фонетическим изменениям[297]; б) наличием свободного порядка слов, затруднявших дифференциацию между падежами подлежащего и прямого дополнения; в) наличие синтаксических отношений формы вин. падежа с формой род. падежа (вижу сестру и не вижу сестры). Все эти внутренние импульсы вызывали так называемый Unterscheidungstrieb, т.е. стремление к дифференциации, в результате чего, как средство осуществления этой дифференциации, была использована форма винительного падежа.
Каждый лингвист, если он действительно стоит на материалистической точке зрения, не может не признавать наличия в языке внутренних законов. Многие процессы и явления в языке не связаны с историей общества и представляют результаты действия различных внутренних законов.
Р.А. Будагов утверждает, что социальные факторы не противостоят факторам имманентным, но глубоко и постоянно взаимодействуют[298].
Действительно, в истории языков бывают случаи, когда внутренние и внешние факторы взаимодействуют.
В пределах первого десятка калининские карелы иногда употребляют карельские числительные, но сложные и составные числительные у них заимствованы из русского языка, например: dvenadcatʼ duš oli pereh ʽДвенадцать душ была семьяʼ[299].
Несомненно, широкое распространение русского языка среди карел является основной причиной вытеснения из карельского истинно карельских составных числительных. Однако и в самом карельском языке были некоторые благоприятные условия для проникновения русских составных числительных. Дело в том, что в исконно карельских числительных от одиннадцати до девятнадцати понятие десяти и следующих за ним единиц было затемнено, ср. кар. ÿкситойста ʽодиннадцатьʼ (букв. ʽодин из второгоʼ), какситойста ʽдвенадцатьʼ (букв. ʽдва из второгоʼ) и т.д.
Выражение «из второго» является эллиптическим и означает из второго десятка. По этой причине эти числительные с затемненной внутренней формой были заменены соответствующими русскими числительными, что открыло путь для заимствования и других сложных числительных, например dvadcat' p'at'.
Под влиянием русского языка в некоторых тюркских языках наблюдаются случаи опущения притяжательных суффиксов: чув. пирěн ял ʽнаша деревняʼ, тат. безнең авыл. Нормально должно было бы быть пирěн ялěмěр, безнең авылыбыз. Необходимо отметить, что влияние русского языка в данном случае нашло благоприятную почву, так как употребление притяжательных местоимений в сочетании с притяжательными суффиксами является в тюркских языках плеоназмом.
Одной из интересных особенностей верхневашского говора удорского диалекта языка коми является наличие совершенного и несовершенного глагольных видов – явления, не встречающегося в чистом виде ни в одном из угро-финских языков, например: нöб вайсьыны ʽнести ношуʼ, но нöб вайны ʽпринести ношуʼ, летчыны, ʽвосходитьʼ, но летны ʽвзойтиʼ[300]. Несомненно, внешним фактором при создании глагольных видов здесь послужили русские говоры (удорский диалект выступом вторгается в территорию севернорусских говоров). Однако этот внешний фактор соединился с благоприятными условиями внутри самой грамматической структуры коми-языка: собственно возвратные глаголы в коми-языке своей формой могут показывать, что действие характеризует постоянное или временное поведение, постоянное или временное занятие (например, отсасьны ʽзаниматься помощьюʼ, куритчыны ʽзаниматься курением постоянноʼ). Эта возможность была использована для создания способа выражения несовершенного вида, откуда видовое противопоставление таких пар глаголов, как вайсьыны ʽнестиʼ и вайны ʽпринестиʼ.
Было бы ошибкой утверждать, как это делает Р.А.