Мизия привела нас на поле, где стояли десятки небольших цитрусовых деревьев, пожелтевших и наполовину высохших.
— О, матерь божья, — воскликнула она и потрогала пальцами несколько засохших веточек, словно переживая за каждую из них.
— Их не поливали? — спросил я.
— Про них вообще забыли, — сказала она, продолжая разглядывать ряды малорослых полумертвых деревьев. — Не поливали, не пропалывали, не удобряли. Забыли и все. Это Пьеро должен был всем этим заниматься. Он затем сюда и приехал.
Мы походили по погибшей цитрусовой плантации; вокруг, до самого горизонта, все было плоско и голо, лишь километры травы да редкие кусты.
— Ты не представляешь, сколько времени я провела здесь, когда только приехала. Я считала, что вот тут граница нашего сада и ее надо как-то обозначить. Представляла себе, какая здесь будет красота, когда дети вырастут. Целыми днями делала чертежи, проектировала, — сказала Мизия.
— А теперь? — спросил я, пораженный тем, сколько надежд она, оказывается, связывала с этими чахлыми, засохшими деревцами и, вложив в них всю душу, потом бросила на произвол судьбы. Но я не разделял ее чувств; мысль о границе личной территории семьи Энгельгардт не вызывала у меня никакого умиления, скорее напротив, и сейчас даже солнечные очки Мизии стали меня раздражать.
Она все еще смотрела на обрубки цитрусовых деревьев:
— Не знаю. Земли здесь хоть отбавляй, но этой чертовой латифундией никто не занимается. Хотя вообще-то здесь красиво, и отдохнуть можно замечательно, на лошадях покататься, например, но если вдуматься — бред какой-то. Все овощи и фрукты мы закупаем, а здесь и климат прекрасный, и вода есть, могли бы все выращивать сами, тут столько людей живет, и все в страшной нищете. Главное — дело делать, просто и разумно, и все пойдет само собой.
— А никто ничего не делает? — спросил я.
Эти разговоры тоже меня злили: уж лучше бы она вела себя как нормальная латифундистка и наслаждалась тем, что приобрела, выйдя замуж.
— Сам видишь, — она развела руками, — все так привыкли к этим просторам, заброшенным и невостребованным: тысячи гектаров земли принадлежат одному хозяину и служат лишь пастбищем для коров, как сто или двести лет назад. И никто и пальцем не хочет пошевелить.
— А что можно сделать? — спросила ее Паола, словно хотела продемонстрировать опечаленной Мизии свой трезвый ум и самообладание.
— Например, выращивать цитрусовые, — сказала Мизия, опять показав на свои заморыши. — Если за ними ухаживать, и главное — поливать, они растут здесь прекрасно. Тут можно устроить огромные плантации, и земля не будет простаивать, и сколько людей будут задействованы.
— И что мешает? — спросил я, измученный солнцем и раздираемый противоречивыми чувствами.
— Да никто в этом не заинтересован и не хочет этим заниматься, — сказала Мизия. — Все наши землевладельцы ведут себя как потомственные испанские колонизаторы. Разграбили тут все, что могли, камня на камне не оставили. Вот теперь мы и пожинаем плоды. Кошмар какой-то.
— А немецкие землевладельцы? — спросил я, думая о разговоре с Томасом прошлым вечером: о том, как он смотрел на меня, как сидел, утопая в кресле.
— Да все они одним миром мазаны, — сказала Мизия. — Срослись со своими социальными масками и разыгрывают одну и ту же нелепую пантомиму.
— Даже Томас? — спросил я.
Паола шла перед нами и вела Веро за руку; время от времени она к нам оборачивалась, держа голову очень прямо — знак того, что свое мнение составила раз и навсегда. Маленький Ливио поймал ящерицу и показывал ее, держа в ладонях, Элеттрике, та была полна любопытства, но побаивалась.
— Том, как-никак, поездил по свету, — сказала Мизия. — Он-то, само собой, согласен, что надо что-то делать. И никогда не мешал мне, когда я тут деревья сажала. Наоборот, только поощрял.
— И что же? — Я понимал, что веду себя бестактно, но в глубине души жаждал подложить мину под саму основу новой жизни Мизии или хотя бы понять, на чем она крепится.
— Это общий настрой, и он невольно ему поддается. И конечно, он сразу изменился, как только мы переехали сюда из Парижа, словно ввелся в новую роль. У него за спиной вековая история, и это сильнее его. На словах Том согласен со мной, согласен, что все должно измениться, но про себя думает, что ничего тут не поделаешь. Да и плыть по течению всегда легче.
— Ну конечно, — сказал я, и опять мне не понравился мой голос; я бы сам не отказался надеть солнечные очки, как у нее, чтобы скрыть выражение глаз и поспокойнее с ней разговаривать.
— Том не виноват, — добавила Мизия. — Это все семья да сама среда, в которой он вырос. Ну, донью Инес ты вчера видел. Соседи — они такие же. Это мужское сообщество: ты бы посмотрел на их лица, если только кто-то из женщин пытается говорить с ними о чем-то серьезном. И их в принципе устраивает существующее положение вещей, хотя по сравнению со своими родителями они кажутся куда современнее и лояльнее.
Одна собака стала вдруг бегать вокруг нас кругами, как безумная, дети хохотали; Паола накричала на Веро: он все время срывал с головы кепочку, Мизия, обернувшись, смотрела на Паолу. Я бы охотно спросил у нее, почему она остается здесь и не уезжает, раз уж ей так тут не нравится, почему не уехала давным-давно, вместо того чтобы пытаться приспособиться и занять какое-то место в таком отвратительном мире.
— Правда, последние годы я приезжаю сюда очень редко, — сказала она. — Ливио ходит в школу, и мы вынуждены сидеть в городе, очень скоро наступит черед Макса. А надеяться, что кто-то что-то сделает за тебя — пустое дело. Тому пример Пьеро. Он тут меньше года и сумел перенять все самое худшее.
Мы вышли из бывшей плантации и занялись детьми, которым в этот момент было совершенно не до нас. Маленький Ливио сунул ящерицу Элеттрике, а та посадила ее на голову Веро, Веро покраснел, как помидор, и пронзительно заверещал. Ящерица упала на землю и мгновенно скрылась в траве, Паола крикнула Элеттрике: «Ты просто дура», собаки залаяли, не пожелав остаться в стороне. Я смотрел на Мизию, стоявшую в нескольких шагах от меня в экипировке «трудной-девочки-ставшей-звездой-ставшей-хозяйкой-латифундии», и пытался понять, к какой все же из этих ролей лежит ее душа.
Еще несколько минут — и она полностью вошла в роль хозяйки дома, присовокупив к ней все полагающиеся ей возможности, будь то проект аграрной реформы или разведение прелестных декоративных растений. Она показала мне деревянные колышки на ухоженном лугу вокруг дома.
— Здесь мы посадим османтус и павлонии. У османтуса такой замечательный аромат, по-хорошему, ему бы расти под окнами спальни.
Она водила нас вокруг своего белого дома, серьезная и легкомысленная, импульсивная и рациональная, родная и такая далекая. У меня было чувство, что Мизия хочет сбежать от собственной тени — и в какие-то минуты у нее это получалось.
Позднее на прямоугольном лугу приземлился маленький двухмоторный самолет, на котором мы прилетели днем раньше; из него вылезли Томас, отец Мизии и ее сестра Астра. Я наблюдал из патио, как Мизия с двумя горничными пошла навстречу своим родственникам, обняла их и повела к дому, ну а свита несла за ними чемоданы. У меня мелькнула мысль спрятаться куда-нибудь, но рано или поздно мне все равно пришлось бы с ними поздороваться, и я передумал.
Отец Мизии был точно таким же, каким он мне запомнился — я видел его в то утро, когда Мизия впервые выходила замуж: малоприятный нервный мужчина с красивыми светлыми глазами; видно, он постоянно ощущал какую-то скованность и потому вел себя не слишком вежливо, почти по-хамски. Он пожал мне руку, едва удостоив взглядом и явно демонстрируя недовольство жизнью, для чего поводов было предостаточно: жара, бессонница, которой он страдал последнее время, да еще бутылка оливкового масла из Тосканы разбилась, когда грузили багаж. Мизия спросила, слышал ли он что-нибудь о ее матери.
— Понятия не имею, что там с этой психопаткой, спроси у сестры, — ответил он, глядя куда-то в сторону и давая понять, что этот вопрос вообще не к нему.
В патио появился Пьеро, совершенно заспанный, хотя давно перевалило за полдень; с отцом и сестрой они поздоровались очень сухо, быстро обменявшись хмурыми взглядами.
Астра, как и брат, тоже успела приспособиться к теперешнему положению Мизии: она была одета, причесана и вела себя как светская барышня, в солнечных очках, совсем как у сестры, нарочитая непринужденность и снисходительно высокомерное обращение с прислугой, что отчасти компенсировалось ее инфантильной непосредственностью.
Точно так же, как и на первой свадьбе Мизии, я поражался, глядя на брата и сестер: наделенные от рождения одними и теми же природными задатками, они выросли столь непохожими друг на друга, а Мизия среди них казалась просто чудом, и тем острее я ощущал утрату ее прежней, благодаря Томасу превратившейся в совершенно другого человека. Я все думал, какую роль в этом превращении сыграли паразитические привычки брата и сестры и какую — равнодушие отца и отсутствие материнской и отцовской заботы. Хотя теперь я и чувствовал себя таким далеким от Мизии, меня все равно бесило, с какой бесцеремонностью Пьеро и Астра взваливают на Мизию все свои проблемы и с каким беспечным, наглым видом ее отец заходит в дом.
И все же Мизия казалась довольной тем, что почти вся ее семья с ней, да еще так далеко от тех мест, где они раньше жили: она разговаривала с братом и сестрой, порывисто и резко размахивая руками, шутила, вспоминала всякие истории из их прежней жизни, пыталась что-то разузнать и у них, подмигивала их своими сияющими глазами, смеялась. Отношения между Пьеро и Астрой явно были напряженными, но они всячески пытались это скрыть в угоду Мизии: они боялись лишиться ее расположения и всего, что этому сопутствовало.
За обедом Мизия оставалась душой компании и связующим звеном для всех присутствующих: мгновенно реагировала на каждую реплику и всеми силами пыталась поддержать и оживить общий разговор, сломить железную суровость старой Энгельгардт, холодность отца, обоюдную враждебность Пьеро и Астры. Как рассказывал Марко, она с самого детства взяла на себя эту роль и годами с блеском играла ее, так что члены ее семейства воспринимали ее поведение как вполне естественное. Я смотрел на нее, сидящую в центре длинного стола, и те усилия, которые она предпринимала, ничуть меня не умиляли, напротив, мне хотелось послать ее ко всем чертям, вместе со всей ее семейкой и их бесконечными сложностями.