— Покатаемся? — предложил Марко, указав на одну из лодок.
И хотя мои желудок и голова еще не были готовы к испытанию качкой, я согласился, поддавшись какому-то юношескому задору, внезапно в нас проснувшемуся. С ним я мог бы отважиться на что угодно — даже искать истоки Нила, лишь бы он свернул с того пути, на который, как мне казалось, сам себя обрек.
Марко греб сильными взмахами: в конце гребка резко выдергивал весла из воды, отводил их назад параллельно воде, оставляя ровный двойной след капель. Я сидел, вцепившись в деревянный борт, и старался думать о чем-нибудь постороннем, чтобы опять не накатила тошнота, смотрел на детей, парочки и целые семьи на других лодках.
— По-твоему, мне можно сейчас повидаться с моим сыном? — спросил Марко.
— Ты имеешь в виду, познакомиться с ним? — сказал я.
— Что? — Марко сбился с ритма гребли. — Ну да, может, поговорить. Так странно, что где-то там есть часть меня, а здесь есть часть его, и при этом ни я, ни он ничего не знаем друг о друге. Абсурд какой-то, если подумать, правда?
— Да уж, — сказал я. — Если только нет веской причины ничего не хотеть знать, как было между мной и моим отцом.
— А в моем случае? — спросил Марко. — Как мне поступить? Как люди налаживают отношения?
— Понятия не имею. Может, самым простым способом. Поехать, повидаться, попробовать поговорить.
— А если он не захочет? Если он меня ненавидит, потому что я до сих пор не давал о себе знать?
— Ну, думаю, тебе стоит рискнуть, — сказал я.
Он повернулся: мы чуть не натолкнулись на другую лодку с тремя светловолосыми детьми, он затабанил веслами.
Потом мы вернулись на берег, сели за столик в тени, взяли минеральную воду и зеленый салат; мы молчали, глядя на людей, слушая обрывки разговоров.
Где-то через полчаса Марко посмотрел на часы:
— Надо что-нибудь ответить американцам, — сказал он. — Я не могу все время скрываться. Мы договаривались, что завтра встретимся.
— В связи с чем? — спросил я.
— Я должен решить, как быть с фильмом.
— В каком смысле?
— Подписывать ли контракт, как есть, — сказал Марко. — Вместе с безумными требованиями и разрешением на постоянное вмешательство в мою работу.
— Вместе с осмотром у психиатра, — сказал я.
— Да, — сказал Марко. — И со всем остальным.
— И что ты собираешься делать? — спросил я.
— Не знаю, — сказал Марко. — Мой агент говорит, что торговаться уже поздно. Или подписываю, или все может полететь к черту. После восьми месяцев переговоров, переделок сценария, докладных записок, меморандумов, звонков, видеоконференций, факсов.
— Так что ты решил? — снова спросил я.
Марко снял темные очки, вытер с них пот салфеткой, снова надел.
— Я не могу не сделать этого, Ливио, — сказал он. — Слишком много времени и сил потрачено. Больше года, если считать с того дня, когда я начал писать сценарий. Не говоря уже о других отложенных проектах и отвергнутых предложениях. Если бы не видеоклипы, я уже давно был бы на мели.
— Хотя бы сюжет тебе нравится?
— Сейчас это редкая дрянь. Замысел был неплохой, но понемногу от него ничего не осталось. Шаг за шагом, пока его подгоняли под требования рынка. Я делаю авторский фильм, так? И они этого хотят, это единственная причина, почему они возятся со мной вместо того, чтобы обратиться к своим обычным невольникам. А ты знаешь, что такое авторский фильм с таким бюджетом? Жуткая машина по загребанию денег и организации рецензий. Сляпанная из фальшивых идей, фальшивых образов, фальшивых посланий и фальшивых чувств.
— Ты же говорил, что сможешь снять прекрасный фильм, — сказал я. — И сказать в нем что-то, несмотря ни на что.
— Это не так, — сказал Марко. — Чушь собачья. Жалкие оправдания.
Мы молчали; люди вставали и садились за столики вокруг нас, смеялись, звали друг друга.
— Но я должен это сделать, даже если уже не хочу, — сказал Марко.
Когда мы вышли из парка, воздух был горячим и неподвижным, яркий свет слепил глаза. Я думал, что надо бы купить очки, как у Марко; впервые захотелось есть.
Вечером мы пошли гулять в районе площади Пикадилли; смотрели на замученных туристов, стайки подростков, слетевшихся с городских окраин, разглядывали афиши театров, кино и концертов. Мы оба были взвинченные, уставшие и дерганые, нас бросало то в жар от ощущения внезапно распахнувшихся горизонтов, то в холод от соприкосновения с действительностью, грубо напоминавшей о себе, мы быстро шагали и разговаривали без остановки. Марко рассказывал мне о своих телефонных переговорах с американцами по поводу завтрашней встречи.
— Слышал бы ты, какие у них голоса. Видел бы ты их лица. У них вместо глаз щели, они смотрят на тебя, и лица у них непроницаемы. И при этом тебе должно казаться, что они явились не с деньгами, а с мешком чудесных подарков. Как будто у них ключи от волшебного сада грез и фантазий и им решать, впустить тебя или нет. Будто они знают, что ты никак не сможешь без них обойтись… Представь себе такую картину: мы у них в офисе на шестнадцатом этаже, вокруг сплошное стекло, все соглашения и протоколы уже подписаны, они улыбаются этой своей улыбкой с сомкнутыми губами, а я открываю окно и сигаю вниз. Вот так, не сказав ни слова. Тоже улыбаюсь, отвешиваю поклон и прыгаю. Представляешь себе их лица? Все их святыни вдруг рассыпаются в прах.
— Тогда уж пусть лучше один из них, — сказал я. — Подписываешь контракт, зовешь его посмотреть что-то внизу на улице и отправляешь в полет.
Мы смеялись, нервно, как раньше, когда гуляли, рассуждали на абстрактные темы, строили грандиозные проекты, заполняли окружающую нас жадную пустоту неиссякаемым потоком идей.
— Все это отлично, — заметил Марко, — только вот обычно окна в этих зданиях не открываются. Заделаны наглухо.
Раньше мы не умели так резко опускаться с небес на землю, останавливать полет фантазии тормозами здравого смысла: это было почти физическое ощущение, оно проявлялось в нашей неровной, неуверенной походке.
Мы зашли поесть в ресторанчик в Чайнатауне, заказали по кружке китайского пива. Пиво было легкое, но в голову ударило сразу, возможно, из-за пустых желудков: спокойнее мы, однако, не стали, смотрели по сторонам, громко говорили обо всем, что приходило на ум.
Вдруг Марко сказал:
— Слушай, я не стану снимать фильм с американцами. Решено.
— Правда? — спросил я недоверчиво.
— Да. Я со вчерашнего вечера об этом думаю. Время так быстро проходит, Ливио. Я слишком часто тратил его на то, на что не стоило, и на действительно важные вещи его не хватало.
— И что ты решил? — спросил я.
— Решил, что завтра пошлю их ко всем чертям. Это даже лучше, чем прыгать из окна после подписания договора. Скажу им: спасибо, но я передумал. Оставьте себе свои миллионы, потратите их на другую мерзость без души и без жизни.
— Здорово, — только и смог сказать я, у меня голова пошла кругом от восторга.
— Теперь я хочу делать только то, что меня действительно вдохновляет, — сказал Марко. — То, во что я верю безоговорочно. То, что не требует компромиссов, уступок и понижения планки.
— И ты можешь это сделать, — сказал я. — У тебя есть имя, есть команда. Зачем тебе продаваться американцам?
— Незачем, — сказал Марко. — Плевать я хотел на прокат по всему миру. Пусть они им подавятся. Я хочу снимать фильмы, которые люди будут стремиться посмотреть. Их мало кто увидит — тем лучше. И я хочу получать удовольствие, снимая их. Хочу импровизировать, переделывать, менять правила игры, когда взбредет в голову.
— К черту законы рынка, — сказал я.
— К черту рассудительность, — сказал Марко. — К черту объяснения и оправдания.
— К черту продажность.
— К черту слащавость.
— К черту жесткие рамки.
Мы заказали еще пива, но у нас и без него кипела кровь.
— Хочу снять фильм про Италию, — сказал Марко. — Про то, почему таким, как мы, пришлось уехать. Про то, почему нам пришлось стать изгнанниками без рода и племени, про наше отчаяние.
— Про коррупцию и всеобщее, медленное загнивание, — сказал я.
— Про повсеместную подлость и двуличность. Про лицемерную снисходительность, за которой скрывается постоянное злоупотребление своей властью.
— Про воров, притворяющихся жертвами. Про публичные увеселения и публичное равнодушие.
— Про клириков на министерских постах. И президентов Республики, остающихся клириками.
— Про политических преступников, которые продолжают получать парламентскую зарплату.
— Про мафиози во главе партий, корпораций и газет.
— Про засилье болтливых идиотов, силиконовых грудей и фальшивых улыбок на телевидении.
— Про торжествующие повсеместно бесчестность и обман.
— Про конфликты интересов, на которые все закрывают глаза, и двойные игры, вызывающие всеобщее восхищение.
— Про портных, которые считают себя князьями эпохи Возрождения.
— Про притворство, кривляние и куплю-продажу вранья.
— Про уничтожение природы, о котором все молчат.
— Про автострады и автомобили, от которых нет продыха.
— Про строителей автострад и производителей автомобилей, от которых нет продыха тем, кто на автомобилях ездит.
— Единственная страна в мире, где можно верить во что-то только до шестнадцати лет, если не хочешь, чтобы тебя всю жизнь потом считали дегенератом, — сказал я.
— Хочу создать фильм-оружие, — сказал Марко. — Надоело спасаться бегством и ликовать, если нашел щель, в которую можно спрятаться и есть свой кусок пирога. Хочу сделать бомбу и швырнуть ее в вонючее болото.
— И не делать вид, что ничего не происходит. Не брать вину на себя, не бить себя в грудь и не каяться.
— И мы сделаем это вместе, — сказал Марко. — Без миллионного бюджета, как раньше. Не будем ничего выклянчивать, справимся сами. Это должен быть жесткий, резкий, хлесткий фильм. Черно-белый, пленка шестнадцать миллиметров. Я за кинокамерой, ты ставишь свет или что ты там хочешь делать. Найдем техника помоложе и потолковее, которому обрыдла рутина. Найдем независимого прокатчика, который будет хоть отчасти верить, что кто-нибудь пойдет в кино на мой фильм.