– Ах да, они ведь вчера приехали. Знаешь… не понимаю, Стефания, почему ты не оставишь меня в покое. Вечно тебе надо командовать. Я тут так хорошо сижу себе, читаю…
Стефания де Ладерс наслаждалась теплом от печки; замерзшие ноги она, за отсутствием в доме Антона грелки для ног, приблизила к самому огню, но вот дым из трубки заставил ее раскашляться.
– Да-да, ты сидишь и читаешь, я тоже много читаю, но только книги у меня получше, чем у тебя… Дай-ка взглянуть, что это ты читаешь, Антон… Это что, латынь?
– Да, это латынь.
– Я и не знала, что ты читаешь на латыни.
– Ты знаешь обо мне далеко не все.
– И слава богу, что не все! – воскликнула Стефания возмущенно. – И что же это за латинская книга? – спросила она, сгорая от любопытства, тоном инквизитора.
– Греховная, греховная, – ответил Антон, поддразнивая ее.
– Так я и думала… Но какая это книга?
– Светоний; о жизни двенадцати цезарей.
– Ясно, ты, значит, углубился в историю нелюдей, мучивших первых христиан!
Антон заулыбался во весь рот. Он сидел у печки, большой и грузный, и все морщины и жировые складки на его полных желтовато-красных щеках подрагивали от радости по поводу высказывания сестрицы, седые усы весело топорщились, налитые желчью глаза задумчиво смотрели на нее, не ведавшую плотских радостей.
«Много же ты потеряла!» – думал Антон с веселым презрением; его толстые кулаки упирались в круглые колени, сапоги с высокими голенищами топырили брючины, жилет был расстегнут, и две пуговицы на брюках тоже, и в какой-то момент Стефания даже увидела его подтяжки.
– Ты знаешь историю лучше, чем я думал! – усмехнулся Антон.
В этот момент он показался Стефании отвратительным, и она принялась нервно оглядываться. В комнате стояли открытые книжные шкафы с отдернутыми занавесочками.
– И ты прочитал все эти книги? – спросила Стефания.
– Причем по несколько раз. Ничем другим я не занимаюсь.
Стефания де Ладерс кашляла все сильнее. Ноги у нее согрелись. Она была способна перенести любые трудности, но от этого табачного дыма, как ей казалось, могла потерять сознания.
– Ну что, Антон, давай уже поедем!
Ему ни капельки не хотелось ехать, все мысли занимал Светоний, Стефания прервала фантазии, в которые он был погружен перед ее приходом. Но она умела настаивать и добиваться своего, а он был вообще-то человеком слабым.
– Мне прежде надо помыть руки.
– Да уж, помой пожалуйста, ты весь пропах своей трубкой.
Он усмехнулся, встал и неспешно пошел в свою спальню. Никто не знал о его одиноких фантазиях, все более интенсивных по мере того, как он становился старше и бессильнее в плотских утехах, никто не знал о его мысленном онанизме, о том, что, читая Светония, он воображал, что он – Тиберий и живет в античную эпоху, на Капри, в мрачном уединении, он предавался самым безудержным оргиям, воображал, что из сладострастия убивает людей, велит сбрасывать со скалы жертв своего чувственного голода и окружает себя хорошенькими, как амурчики, мальчиками… Скрытые силы его ума и фантазии, которым он с детства давал волю только в тиши одиночества, робея перед внешним миром, заставили его в юности много учиться, много читать; он знал намного больше, чем могли предположить окружающие. В книжных шкафах позади романов и Государственных ведомостей стояли труды по Каббале и Сатанизму, его истерическую натуру привлекали в первую очередь темные арканы античности и средневековья, у него был дар вживаться в людей давних времен, дальних мест, в исторические персонажи, с которыми ощущал душевное родство, полагая, что когда-то он ими был. Никто, никто об этом не подозревал; окружающие знали только, что чиновником он был в свое время посредственным, что много читал и много курил и порой вел себя как грязный потаскун. А в остальном он был вещью в себе, своей собственной тайной, и ни его мать, ни Такма, ни кто бы то ни было еще не знали, насколько глубоко он способен вживаться в тайны других людей.
Как только он вышел из гостиной, тетушка Стефания поспешила семенящей походкой к книжным шкафам и принялась читать названия на корешках. Как много у Антона книг! Вот целая полка, уставленная книгами с латинскими названиями, какой он, оказывается, ученый! А вон там сзади, что он там прячет за книгами на латыни? Большие альбомы и папки… Что это такое? Успеет ли она глянуть хоть одним глазком? Она достала из-за латин ских книг альбом с надписью: «Помпеи» и, бросив быстрый взгляд на дверь спальни, открыла… Боже, что за греховные картинки и фотографии… разные скульптуры, и все-все голые… А вот настенная живопись и плафоны, до чего странные изображения, думала Стефания. Что все это значит, эти предметы, эти люди с их анатомией, и в таких позах? Может быть, это всего лишь шутка, которой она не понимает? Тем не менее она побледнела, и ее сморщенное личико вытянулось от ужаса, а рот открывался все шире и шире. Она перелистывала страницы все быстрее и быстрее, чтобы увидеть все иллюстрации, а потом вернулась к некоторым, особенно ее поразившим… Доселе неведомый ей мир античных извращений скользил перед ее взором в грехах, представленных телами людей и животных, переплетенных друг с другом; до такого она, со своей убогой фантазией, не додумалась бы никогда в жизни. Этот дьявольский шабаш гипнотизировал ее, тяжелая книга обжигала дрожащие старушечьи пальчики, но она была не в силах спрятать ее обратно, в укромный уголок. Потому что она раньше не знала, что такое бывает, и потому что ей было очень любопытно… Потому что она никогда не предполагала, что на свете возможен такой непомерный грех… Это было преддверие Ада; люди, которые так ведут себя или о таком размышляют, будут вечно гореть в Аду, но она, она, к счастью, не из их числа!
– Что это ты тут делаешь?
Голос Антона заставил ее встрепенуться, книга выскользнула из рук.
– Опять что-то вынюхиваешь! – сказал он грубо.
– Могу же я немножко посмотреть… – пробормотала Стефания. – Я ведь не делаю ничего, что не положено! – защищалась она.
Антон поднял с пола альбом и резким движением забросил его за ряд латинских книг. Но потом, успокоившись, усмехнулся и спросил, пристально глядя ей в глаза:
– И что же ты увидела?
– Ничего, ничего, – сказала она, заикаясь. – Я только-только взяла альбом в руки… ты меня так напугал. Я ничего не… ничего не видела… Ты наконец готов, тогда пошли…
В застегнутом на все пуговицы пальто он шел следом за семенящей старушкой, презрительно посмеиваясь над ней – как много она потеряла! – а если что-нибудь и успела рассмотреть, то как, наверное, испугалась.
«Он настоящий черт! – думала она в страхе. – Он черт!»
Когда бы не его, пусть и греховные, деньжата, которых будет так жалко, если он не оставит их Ине… я бы перестала с ним общаться, я бы не пожелала с ним больше видеться. Потому что он совсем не такой, как положено…
II
Ина д’Эрбур ждала их в скромном маленьком доме, где жили ее дети, Фритс и Лили Ван Вейли; Фритс – молоденький офицер, Лили – улыбчивая молодая мать, уже смело начавшая вставать с постели после родов; здесь же были двое малышей – Стефик и Антуанетта, которой еще не исполнилось и месяца, а также нянька-повитуха, толстая и важная, и еще служанка – одна на все случаи жизни, – занимавшаяся Стефиком; после второго завтрака со стола еще не было убрано; здесь царила кутерьма молодой жизни: один ребенок горланил, другой верещал, толстая нянька их усмиряла, а служанка, у которой подгорело молоко, проветривала комнату, а Ина кричала ей:
– Яншье, какой ты устроила сквозняк! Закрой, закрой окно, вон уже идут дядюшка с тетушкой…
И Яншье, знавшая, что это крестные малышей, побежала открывать им дверь, вообще забыв о молоке и об открытом окне, так что пожилых гостей встретил поток холодного воздуха, и тетушка Стефания, уже измученная дымом от трубки Антона, еще больше раскашлялась и забормотала:
– Совсем не как положено, такой сквозняк, такой сквозняк…
В маленькой гостиной печка, плохо затопленная служанкой, погасла, так что Лили с Фритсем, чтобы угодить старикам, провели их в столовую, где Яншье принялась поспешно убирать со стола, при этом уронила тарелку, тарелка разбилась, Яншье вскрикнула, Лили принялась ее упрекать, а Ина бросила отчаянный взгляд на своего зятя Фритса. Да, эту неаккуратность Лили унаследовала не от нее, потому что она, Ина, была вся в свою мать из рода Эйсселмонде, а те были людьми comme il faut, неаккуратность досталась Лили от Дерксов. Но теперь Фритс наконец-то понял, что должен проявлять к дядюшке Антону почтительность, хотя терпеть его не мог, и Лили, которую дядюшка при встрече всегда целовал долгим поцелуем, хоть испытывала к нему омерзение, но тоже всячески его обхаживала, потому что так велела мать. Выйдя замуж за своего Фритса по любви, не задумавшись, на что они будут жить, она скоро поняла, что деньги – дело нешуточное и что получить хоть какое-то наследство они могут только от тетушки Стефании и дядюшка Антона. Старик, которого сестра притащила сюда против его воли, после поцелуя Лили пришел в хорошее расположение духа и теперь сидел, положив на колени сжатые в кулаки руки, и радостно кивал, глядя на орущую малышку, которую показывала нянька. И хотя он завидовал людям молодым и здоровым, зависть казалась ему приятным чувством, и смотреть на людей молодых и здоровых было приятно; он размышлял о том, что Фритс, этот подтянутый офицерик, юноша с перчинкой – хороший партнер для своей женушки. Он понимающе кивнул Лили, затем Фритсу, а Лили с Фритсем простодушно улыбнулись в ответ. Они его не поняли, но какое это имеет значение: он видел их насквозь, видел, что они, хоть и родили уже двоих детей, влюблены друг в друга и не отказались бы от его денежек; что ж, они по-своему правы, только вот очень уж мамаша у Лили противная: после того как д'Эрбур вызволил Антона из неприятностей с дочерью прачки, Ина обходилась с ним приветливо-снисходительно, как влиятельная племянница, спасшая своего неосмотрительного дядю от позора. Антон улыбнулся, видя все эти наивные козни насквозь, и усмехнулся про себя при мысли об их бесполезности, ведь он в любом случае не напишет завещание в их пользу. Но надо быть осторожным, чтобы ни Стефания, ни кто-либо другой об этом не догадались; и он прикидывался, будто радуется ласковым словам в свой адрес и рюмочке ликера, которую поставил перед ним Фритс, помогший ему снять пальто – ведь здесь он уже не замерзает, не так ли? Эта комедия казалась Антону забавной, и он смеялся радостно и весело, с выражением милого доброго дядюшки, с нежностью относящегося к детям, а про себя думал: «Не дождетесь от меня ни гроша!»