Это проходит мимо, едва не задевая их тела, их души, их жизни. И они содрогнулись, затрепетали, в ужасе посмотрели друг другу в глаза, они, совершенно чуждые Тому, что проходило мимо…
– Это ужасно, – сказал Стейн, – и никто, никто ничего не знает…
– Да, – сказала танте Адель, – об этом знаем только мы с вами…
Но Стейн был недоволен.
– Нам не следовало читать это письмо, – сказал он.
– Я сама не понимаю, как так получилось, – сказала танте Адель. – На меня что-то нашло… не знаю что. Я не так уж любопытна. Я подняла листки, чтобы разорвать их на мелкие кусочки. И половинки я и разорвала… на четвертинки…
Стейн, задумавшись, разорвал четыре части письма… еще раз пополам…
– Что вы делаете? – спросила танте Адель.
– Уничтожаю письмо, – сказал Стейн.
– А его не надо… Лоту…
– Нет… нет… – сказал Стейн. – Зачем оно Лоту? Вот и все!
И Стейн ссыпал мелкие клочки письма в корзину для бумаг.
Перед его глазами дрожали и клубились красно-блеклые страсти давних лет, но он видел комнату, по-зимнему безмолвную, которую навеки покинул ее хозяин; только тихонько шипел газовый рожок.
– Да, – сказала танте Адель. – Наверное, лучше, чтобы никто… кроме нас… ни о чем не знал. Ах Стейн, я испытываю такое облегчение… что вы теперь тоже знаете… Боже, какие ужасные вещи бывают на свете, как страшна жизнь!
И она закачала головой, ломая руки.
– Пойдемте, – сказал Стейн, и по его сильному телу пробежала дрожь. – Пойдемте вниз…
Адель, вся дрожа, загасила газовый рожок.
Они ушли.
В темной комнате, по-зимнему холодной, снова воцарилась мертвая тишина.
На дне корзины лежало разорванное на мелкие кусочки письмо.
IX
– Ах! – сказала со вздохом старая Анна. – Мы не сможем скрывать это от grand-maman вечно!
Она стонала, и причитала, и прогоняла кошку в кухню, размахивая руками, потому что в коридоре было полно народу: дело в том, что Ина д’Эрбур пришла вместе с дочерью Лили Ван Вейли и с двумя детскими колясками, одну из которых толкала молодая мать, а вторую нянька; в данный момент Лили с няней пробирались с колясками в гостиную на первом этаже, которую Анна топила специально для того, чтобы здесь проводили время родственники ее хозяйки, Ина разговаривала с ней о смерти господина Такмы, и Анна сказала, что grand-maman ни о чем не догадывается, но что вечно так быть не может.
– Какие прелестные детишки, просто ангелочки! – приговаривала Анна, сложив руки. – И как grand-maman обрадуется, что мефрау Лили пришла показать ей малюток! Пойду предупрежу ее.
– Лили, – сказала Ина, – ты иди вперед со Стефиком, я приду чуть позже с Антуанетточкой.
Лили, прелестная юная мать, вынула из коляски малыша, немножко хныкавшего, и с чарующей улыбкой стала подниматься, держа его на руках, по лестнице. Анна уже открыла перед ней дверь в комнату grand-maman, и та ждала ее появления. Она сидела в своем высоком кресле, точно на троне, с подушкой под прямой спиной; в свете зимнего утра, пробивавшегося сквозь тюль и красные гардины и скользившего по висевшим на окнах кускам бархата от сквозняка, она выглядела еще более хрупкой, чем раньше, ее лицо с улыбкой, полной ожидания, словно из белого фарфора с кракелюрами морщин, было так смутно различимо в обрамлении черного парика и черного кружевного чепца, что казалось, будто она уже не из этой жизни; просторное черное платье струилось изящными линиями и полностью скрывало ее фигуру под темными складками и – кое-где – отблесками более яркого света; когда Лили вошла с малышом на руках, grand-maman подняла угловатым неловким движением, выражавшим нежность и радость встречи, дрожащие руки в митенках, из которых выглядывали тонкие пальцы. В ее голосе, сильно надтреснутом, все еще слышался мягкий креольский акцент:
– Да, детка, ты хорошо придумала привезти ко мне малыша… хорошо придумала… хорошо придумала… Дайка я посмотрю… Вот ведь какой бутуз!
Лили, чтобы получше показать Стефа его прапрабабушке, встала на колени на подушечку у ее ног и приподняла сына: он пугливо отпрянул от полупрозрачного морщинистого лица, призрачно белевшего в красноватом полумраке, но юная мать успокоила мальчика, так что он не расплакался, а только вытаращил глазенки.
– Да, прабабушка, – сказала Лили, – это ваш праправнук.
– Да-да, – ответила grand-maman, все еще протягивая дрожащие руки навстречу ребенку в движении, выражающем нежность, – я твоя прапрабабушка… Да, маленький мальчик, я твоя прапрабабушка…
– А внизу там еще Антуанетта, ее я тоже взяла с собой.
– А-а, твоя новорожденная… она тоже здесь.
– Да, хотите на нее тоже посмотреть?
– Да, на обоих… на обоих вместе, вместе.
Малыш, успокоенный матерью, серьезно и удивленно смотрел на сморщенное лицо, но не плакал; и даже когда тонкий палец прикоснулся к его щечке, Лили сумела унять его и не дала раскричаться. Как раз в этот момент наверх поднялась Ина с Антуанетточкой на руках: это был белый конвертик, из которого виднелось розовое круглое личико с бирюзовыми глазками и влажным ротиком. Боясь, что Стефик все-таки раскричится, Лили отдала его у дверей няньке, и правильно сделала, потому что в коридоре он заорал во всю глотку, переживая в своей маленькой детской душе встречу со Старостью, которую видел впервые. Но белый конвертик с розовым кружочком и двумя бирюзовыми капельками так радостно гулил своим влажным ротиком и был такой трогательный, еще трогательнее, чем Стефик, что grand-maman даже взяла девочку к себе на колени, хотя Лили и продолжала придерживать, оставаясь начеку.
– Очень ты меня порадовала, деточка, – сказала grand-maman, – что привезла мне показать моих праправнуков… Да, Стефик подрос, а Антуанетточка – прелесть, Антуанетточка – прелесть…
После этого они попрощались, и Лили, улыбаясь гордой улыбкой молодой матери, унесла белый конвертик с розовым кружочком вниз, детям пора было домой. А Ина присела рядом с grand-maman.
– Очень вы меня порадовали, – повторила Пожилая Дама. – Какое счастье видеть молодую жизнь… Потому что в последнее время я очень грущу, Ина… Я уже дней десять не видела господина Такму.
– Нет, бабушка, десяти дней еще нет.
– Сколько же он уже болеет?
– Дней шесть… может быть, семь.
– Я думала, уже десять. И доктор Рулофс приходит так редко… Да, кресло у окна стоит пустое уже целую неделю… я думала, десять дней… Погода действительно холодная и ветреная, да ведь?… Я здесь этого не чувствую… Ах, даже если погода исправится… все равно пройдет еще много времени… и нынешней зимой господин Такма ко мне уже не придет…
Ее старческие глаза оставались сухими, но в надтреснутом голосе слышались слезы. Ина не знала, что еще сказать, но уходить пока что не хотела. Она пришла с детишками в надежде что-нибудь услышать от grand-maman… Она все еще ничего не знала, а узнать надо было так много. Надо было выяснить насчет великого Нечто, что произошло шестьдесят лет назад; grand-maman наверняка знала, но Ина не решалась затрагивать эту тему в разговоре с ней, боясь разворошить само Прошлое; если это сделать, то grand-maman станет худо и она может умереть… Нет, Ина надеялась, что ближе к вечеру кто-нибудь придет, с кем можно будет поговорить внизу в гостиной, потому что ей надо было узнать еще очень многое: какое наследство получила Элли, получила ли что-нибудь тетушка Отилия… Все это оставалось для Ины загадкой, она никак не могла это выяснить, но сегодня уж обязательно все узнает. И она спокойно сидела рядом со своей бабушкой, изредка произнося какие-нибудь два-три слова, а та была только рада, потому что не любила одиночества. Но когда таким образом прошло много времени, а других посетителей у grand-maman так и не появилось, Ина встала, попрощалась, спустилась вниз, поболтала еще немножко с Анной, но не ушла, а села в гостиной и сказала:
– Присядь тоже, Анна!
Старая служанка почтительно села на кончик стула, и разговор пошел о господине Такме.
– Мефрау Элли теперь разбогатела, – сказала Ина. – Ты не знаешь, Анна, какое наследство ей оставил господин Такма?
Но Анна не знала и только высказала предположение – подмигнув, – что наверняка что-то перепадет и мефрау Отилии; но в этот миг раздался звонок в дверь, и в гостиную семенящей походкой вошла чрезвычайно взволнованная Стефания де Ладерс.
– Maman по-прежнему ничего не знает? – спросила она шепотом; Анна уже ушла на кухню.
– Нет, – сказала Ина, – grand-maman ничего не знает, но с грустью смотрит на пустой стул господина Такмы.
– У нее никого нет?
– Только компаньонка.
– У меня грандиозные новости, – сказала Стефания.
Инна немедленно навострила уши.
– Какие, тетушка?
– Представь себе, я получила письмо от Терезы…
– От тетушки Терезы из Парижа?
– Да, от Терезы Ван дер Стаф… Она приезжает в Гаагу… Пишет, что во время молитвы на нее снизошло свыше – ох уж эти католические молитвы! – что она должна приехать в Гаагу повидать maman! Они не виделись уже много лет… Тереза уже много-много лет не была в Гааге; с ее стороны неправильно, так не положено… А теперь, видите ли, вздумала приехать, быть может, вздумала заразить maman своим католицизмом… на старости лет!
Это и правда была великая новость, и глаза Ины, обычно исполненные аристократической усталости, сейчас заблестели.
– Ах, значит, приедет тетушка Тереза! Это была очень важная новость.
– Может быть, тетя Тереза что-то знает, – сказала Ина.
– О чем?
– О том, помните… о чем мы в прошлый раз говорили… что papa знает уже шестьдесят лет, а дядя Даан…
Тетушка Стефания замахала руками, словно что-то от себя отгоняя.
– Понятия не имею, знает ли Тереза что-нибудь на сей счет. Но что я точно знаю, Ина, так это что лично я свою душу хочу сохранить в чистоте, что бы там ни произошло много лет назад, кто бы там ни грешил и ни вел себя, как не положено. Уберечься от грехов сегодняшних и так достаточно трудно. Нет, девочка, даже слышать об этом не хочу.