grand-maman?
– Да, конечно, – сказал Антон Деркс, – ее я помню…
– Ее звали Ма-Бутен?
– Очень может быть…
– А она знала что-нибудь?
– Знала ли она что-нибудь? Да уж наверное, еще бы… уж она-то знала…
– Что же тогда произошло, дядюшка? Папа такой подавленный, я спрашиваю не из любопытства…
Антон ухмыльнулся, он не знал, он только увидел в миг озарения, и он всегда догадывался, что у его матери с Такмой была какая-то общая тайна, которую они вместе скрывали, ожидая чего-то… Но ухмыльнулся он от удовольствия, что Ине так хочется это знать, а он ей ничего не расскажет, сколько б она ни надеялась… Он ухмыльнулся и сказал:
– Деточка… существуют вещи, о которых лучше не знать… Не следует знать о том, что произошло шестьдесят лет назад…
И он пошел дальше, и медленно поднялся по лестнице, размышляя, что Харольд и Даан знают об этой тайне, которую его мать и Такма вместе скрывали много-много лет… И доктор тоже знал, должно быть… Доктор умер, Такма умер, хотя maman об этом еще не сообщили… и теперь maman осталась с Этим одна… Но Харольд знал, в чем дело, и Даан знал, в чем дело… а Ина пыталась выяснить… Наверху, прежде чем войти в комнату к матери, он снова ухмыльнулся; из комнаты доносился голос Стефании, похожий на скрипучий писк…
– Меня, – размышлял Антон, – вся эта лавочка не волнует просто ни капли… Пока я спокойно живу с моей трубкой и моими книгами… эта лавочка не волнует меня абсолютно, хоть я и прихожу раз в неделю навестить матушку. Но что она скрывает, что они там с Такмой сотворили… шестьдесят лет назад… мне наплевать, это ее дело, может быть, их дело, но меня это не касается.
Он вошел в комнату и, увидев мать, немыслимо старую и хрупкую в красном полусвете гардин, замешкался и приблизился к ней, исполненный почтительного трепета…
Х
В дверь снова позвонили, и Анна, потрясенная смертью доктора Рулофса и причитающая «Боже мой, боже мой», открыла дверь; вошли Отилия Стейн де Вейрт и Адель Такма. Ина вышла им навстречу в переднюю. Они еще не знали о смерти доктора, а услышав новости и увидев в гостиной Даана с Харольдом, принялись восклицать приглушенными голосами, чтобы не потревожить maman, расспрашивать, сетовать и обсуждать между собой, как быть: сообщить maman или скрыть от нее.
– Мы не можем скрывать всё-всё, – сказала Отилия Стейн. – Maman до сих пор ничего не знает о господине Такме… а теперь новая утрата! Это ужасно, ужасно! Адель, ты можешь пойти и сказать?
– Нет, – сказала Адель Такма и содрогнулась здесь, в этом доме, оттого что теперь знала. – Нет, Отилия, мне пора домой. У maman сегодня и без меня много посетителей…
Она боялась увидеть Пожилую Даму, после того что узнала, она пришла сюда вместе с Отилией Стейн, но наверх не пойдет.
– Отилия, – сказал Даан Деркс сестре, – ты должна сообщить ей… о докторе Рулофсе.
– Я? – испугалась Отилия.
Но в это время с улицы в окно заглянул какой-то мужчина.
– Это Стейн, – сказал Харольд, обессиленный.
Раздался звонок, и Стейн вошел. Он был взбешен, таким его еще никто никогда не видел. Ни с кем не поздоровавшись, он сразу подошел к жене.
– Я так и думал, что ты здесь, – произнес он своим красивым басом. – Я видел твоего сына, приехавшего с тобой из Лондона.
Отилия вздрогнула.
– Ну и что?
– Почему появление этого господина должно быть для меня сюрпризом? Почему я должен случайно встретиться с ним на улице?
– Разве я обязана тебе рассказывать, что со мной приехал Хью?
– И зачем же он приехал?
– А тебе какое дело? Спроси у него сам.
– Он появляется только ради денег.
– Значит, и теперь ради денег. В любом случае, не ради твоих денег…
Они посмотрели друг другу в глаза, но Стейн не хотел продолжать разговор о деньгах, о том, что господин Такма завещал Отилии большую сумму; Хью Тревелли всегда чуял, где пахнет деньгами, и дело было не в том, что Стейн рассматривал деньги жены как свои, но как душеприказчик господина Такмы он ужаснулся мысли, что сын его жены уже присматривается к наследству… Стейн замолчал, и только в глазах еще пылала ненависть, но Харольд взял его за руку и сказал:
– Франс, умер доктор Рулофс.
– Умер? – испугался Стейн.
Ина навострила уши и открыла как можно шире глаза. Вот уж действительно день, полный новостей, и хотя она так еще ничего и не разведала насчет Этого, зато узнала уйму всего другого: о скоропостижной смерти доктора, о приезде тетушки Терезы из Парижа, о том, что Хью Тревелли находится в Гааге, и почти о завещании господина Такмы – он наверняка назначил какую-то сумму тетушке Отилии, но насколько солидную? Да, это был поистине день новостей, и ее глаза забыли, что надо выглядеть усталыми, они сверкали, как у василиска, подстерегающего добычу… Между тем братья посоветовались со Стейном, как он считает лучше: сообщить maman о смерти Рулофса или скрыть? В комнате воцарилась тишина размышления, за окном вдруг закапало, хлынул сильнейший ливень, завыл ветер, небо почернело, в доме в печке за дверцей со слюдяным окошком горел огонек, освещая набежавшую мглу. Между тем Оно проходило мимо… и проходя, заглянуло в глаза Харольду, который почти зажмурился от боли. Харольд знал это с детства; Даан знал это несколько месяцев и потому приехал к брату в Голландию; там, наверху, рядом с Пожилой Дамой, которая тоже знала, сидели Стефания и Антон, догадывавшиеся, но в своем эгоизме не желавшие ничего знать, чтобы не волноваться; а внизу об этом знали также Адель и Стейн – из письма, разорванного на две, четыре, восемь частей, того, которое не успел разорвать господин Такма; в Париже это знала Тереза, собиравшаяся приехать в Гаагу, на Яве это знал мантри… Но никто не говорил об Этом – том, что проходит мимо, и Харольд с Дааном не знали, что Адель со Стейном тоже знают, и никто из них не знал, что Тереза в Париже знает, и Стейн с Аделью не знали, что обо всем знает мантри на Яве, и Даан, и Харольд с самого детства… Но Ина знала насчет мантри и знала, что что-то произошло, она ничего не знала насчет Адели и Стейна, и ей в голову не приходило, что они знали, они знали… Никто не говорил об Этом, и все же Призрак окружал их, и за ним тянулся, тянулся шлейф тумана… Ничего не знала и ни о чем не подозревала только Отилия Стейн, погруженная в грустные думы о своей собственной проходящей жизни – жизни красавицы Отилии, женщины-малышки, окруженной лаской, поклонением и пылкой любовью мужчин; а теперь она стала старухой и ненавидела своих трех мужей, но Стейна больше всех! И словно чувствуя, что она единственная была совершенно в стороне от ощущения Этого, Харольд взял ее за руку и сказал, повинуясь подсознательному импульсу:
– Да, Отилия… ты… Ты должна сообщить maman, что умер доктор Рулофс. Для нее это будет тяжелый удар, но мы не можем, не имеем права скрывать от нее все… А что господин Такма тоже умер… она скоро поймет сама.
От его тихого голоса всеобщее смятение и замешательство немного улеглись, и Отилия ответила:
– Харольд… если ты считаешь, что я сумею… то я готова пойти наверх… и попробовать сказать… но если мне не удастся… по ходу разговора… то не скажу… не скажу….
И она пошла наверх, невинная, как дитя: она ничего не знала. Она не знала, что ее мать более шестидесяти лет назад была соучастницей убийства, что старый глуховатый доктор помог скрыть преступление; она знала, что Такма – ее отец, но не знала, что он вместе с ее матерью убил отца ее братьев, отца ее сестры Терезы. Она пошла наверх, и как только зашла в комнату к maman, Стефания с Антоном встали, чтобы не утомлять Пожилую Даму чрезмерным количеством посетителей.
Впрочем, maman это не утомляло – беседы, а иногда и совместное молчание с «детьми», – если только они не приходили все разом. Она все еще была в восторге от встречи с детишками Лили Ван Вейли. Она рассказала про них Стефании и Антону, не зная, что это их крестники, ей об этом никто не сообщил; вообще-то она даже думала, что малышку Антуанетту зовут Отилия, и так ее и называла, но Стефания с Антоном понимали, о ком речь. Отилия Стейн осталась с матерью наедине. Она мало говорила, просто сидела рядом с матерью, державшей ее за руку… Ах, Отилии самой было грустно-грустно… в том пустом кресле, на которое смотрела Пожилая Дама, уже никогда не будет сидеть господин Такма… ее отец! Она любила его, как дочь. Она получила от него в наследство сто тысяч гульденов, но он никогда уже не вложит ей в руку, как часто это делал и за что она была ему так благодарна, сто гульденов. Казалось, Пожилая Дама догадалась о ходе мыслей дочери и сказала, бросив взгляд на стул:
– Господин Такма болеет.
– Да, – ответила Отилия Стейн.
Мать грустно покачала головой.
– Нынешней зимой… я его наверняка уже не увижу.
– Он поправится.
– Но ему все равно еще не разрешат выходить из дома.
– Наверное, – сказал Отилия неуверенно, – наверное, maman.
Она держала в своих ладонях тонкие пальцы матери… Внизу, она знала, ее дожидаются братья, сестра Стефания, племянница Ина. Адель Такма уже ушла.
– Maman, – сказала Отилия, – знаете, кто еще заболел?
– Нет, а кто?
– Доктор Рулофс.
– Рулофс? Действительно, я его уже несколько дней не видела.
– Maman, – сказала Отилия Стейн и повернула к матери свое опечаленное лицо – все еще очень милое лицо с голубыми детскими глазами. – Это очень грустно, но…
Нет, она не могла произнести это слово. Она решила не заканчивать фразу, но Пожилая Дама тотчас догадалась, какое слово недоговорила дочь.
– Он умер? – быстро спросила она. Ее голос пронзил Отилию Стейн насквозь. У нее не было сил возразить, и она кивнула с горькой улыбкой.
– О… о! – воскликнула Пожилая Дама в смятении.