Действительно, Хью все открывал и открывал дверь, это пришли, с небольшими интервалами, Харольд, Флор с Дааном, Стефания с Антоном, Ина, д’Эрбур и супруги Ван Вейли. Лот позвонил им от соседей, сообщил, что grand-maman умирает. Танте Адель тоже пришла. Она поднялась по лестнице, чтобы из-за балдахина над кроватью краем глаза взглянуть на grand-maman в последний раз, а потом снова спустилась на первый этаж; даже там, в гостиной, слышалось постанывающее дыхание умирающей. Адель успела заметить только покой на лице умирающей и молившуюся Терезу, которую не видела уже много лет. Внизу в глубоком кресле сидел обессиленный Харольд Деркс: он испытывал невыносимые боли, лицо было искажено гримасой страдания, перед глазами маячила картина его собственной смерти: ждать уже недолго, в последнее время он мучился, как никогда раньше, и если еще не слег, то только благодаря своей невероятной выдержке. Даан Деркс, стоявший рядом, прошептал ему на ухо:
– Харольд… Харольд… это хорошо, что матушка умирает… и умирает спокойно… судя по всему…
Да, она умирала, и умирала спокойно… У ее постели молилась Тереза, ничего не знавшая, думал Харольд; никто… никто не знал, кроме него самого и Даана… Это… Это проходило мимо. Сверху слышалось постанывающее дыхание матери, и с каждым вздохом Оно уходило дальше и дальше, волоча туманный шлейф; листья шуршали, слезы оттепели падали капелью, тени грозили из-за деревьев, но Оно, Оно проходило мимо…! Шестьдесят лет, шестьдесят долгих лет видел Харольд, как Это проходит мимо, так медленно, так мучительно медленно, как будто не пройдет никогда, как будто так и будет мешкать целую вечность, слишком долго для человеческой жизни, жаждущей конца. Шестьдесят лет видел он Это, и оно тоже смотрело ему в глаза… Вот стоны наверху участились, на какое-то время стали чуть более резкими; плач Отилии сделался громче… Компаньонка спустилась по лестнице. В гостиной сидели и стояли дети grand-maman – мужчины, женщины самого разного возраста.
– Все закончилось, – тихо сказала компаньонка.
Они заплакали, эти старые люди, стали друг друга обнимать, а тетушка Флор воскликнула:
– Да, кассиан![34] Бедная, бедная матушка!
Весь дом наполнился переживанием, переживанием Смерти, которая пришла и снова ушла…
Харольд Деркс смотрел, широко раскрыв полные боли глаза…
Казалось, они вот-вот выскочат из орбит, но он сидел в кресле неподвижно. Он видел Это… ужасное Это…
У последнего поворота своего многолетнего, бесконечного пути Оно обернулось…
И рухнуло в пропасть.
Навеки.
И только туман, дымка прозрачного шлейфа еще качалась у него перед глазами.
– Боже мой! – воскликнула Ина, – рара сейчас упадет в обморок!
И обхватила его руками…
За окном медленно начинало темнеть.
«Дети» один за другим поднялись наверх, чтобы попрощаться с матерью.
Она лежала, объятая покоем смерти, фарфоровое лицо с кракелюрами морщин виднелось смутным пятном в полумраке на белизне подушки, и выражение умиротворения было разлито по ее чертам.
Рядом с кроватью стояла коленопреклоненная Тереза.
XIII
Комната была в меру протоплена, занавески полуопущены, и Лот хорошо поспал – впервые после кризиса болезни, сопровождавшегося жаром. Он лежал в своей прежней комнате в доме Отилии Стейн, и сейчас, когда он проснулся, его пальцы снова, после томительного, но благотворного перерыва, потянулись к письму, которое Элли прислала ему из Санкт-Петербурга. Он достал его из конверта и перечитал, и перечитал еще раз, радуясь, что оно такое обстоятельное и что Элли, похоже, воодушевлена и полна отваги. Но рука с письмом замерзла, опустилась на одеяло, спряталась в тепло. Он лежал, умиротворенный после первого полноценного сна, и осматривал комнату, ту самую, которую Стейн уступил ему много лет назад, чтобы он мог здесь спокойно работать в окружении книг и любимых безделушек. Единственная уютная комната в доме… Но долго он не сможет здесь оставаться. Стейн уехал, maman выплатит арендную плату до конца года, продаст мебель и уедет вместе с Хью в Англию.
У Лота немного кружилась голова, но он был спокоен и чувствовал себя намного лучше, чем все последнее время. Его радовало тепло постели, в то время как за окном – он услышал это только сейчас – стучал дождь, но в постели было спокойно, и дождь казался даже приятным. На ночном столике рядом с кроватью стояли стакан воды, флакончик с капсулами хинина, блюдце с чудесным виноградом и звонок. Он оторвал несколько виноградин, высосал из них сок и позвонил в звонок.
Вошла maman Отилия, испуганная.
– Ты проснулся, Лот?
– Да, мамуля.
– Ты поспал?
– Чувствую себя уже хорошо.
– Ах, Лот, вчера и позавчера ты так напугал нас! Ты бредил и звал… своего отца… и Элли. Я не знала, что делать, малыш, и в итоге…
– Что в итоге?
– Ничего, ничего, ты все еще сильно кашляешь, Лот…
– Да, я простудился, теперь это понятно, но все пройдет. Как только я уеду из этой отвратительной страны. Как только переберусь в Италию.
– Об Италии пока еще рано думать…
– Как только поправлюсь, поеду сначала подышать солнцем в Ницце, у Отилии с Альдо, а потом в Рим.
– Что ты там будешь делать один?!
– У меня есть старые друзья, знакомые. Буду работать. А Хью дома?
– Да, у себя в комнатке.
– Он поселился в комнате Стейна?
– Да, разумеется. Какую еще комнату я могла ему предложить? Раз Стейн уехал… путешествовать, я же могу поселить своего сына в собственном доме?
– Я хотел бы поговорить с Хью. Позови его, пожалуйста, сюда.
– Ты не устанешь от этого, Лот?
– Нет, мамуля. Я хорошо поспал.
– Ты хочешь поговорить с Хью наедине?
– Да.
– О чем?
– О вас.
– И мне нельзя при этом быть?
– Нельзя. И подслушивать у двери тоже нельзя. Обещаете?
– О чем вы можете с ним разговаривать?
– Я же говорю: о вас. Давайте, позовите его. И оставьте нас наедине.
– У тебя точно нет температуры? Отилия пощупала ему лоб.
– Поставь-ка сначала термометр.
– Тридцать шесть и шесть, – сказала она через десять минут.
– Вот видите. Я и чувствую себя хорошо.
– Виноград вкусный?
– Да…
И она наконец ушла в нерешительности. Она еще хотела рассказать ему, что позавчера он был так плох и так звал отца и Элли, что она попросила Хью послать телеграмму Паусу, и Паус приехал из Брюсселя и позавчера приходил к нему… однако Лот не узнал отца… Но Отилия не знала, как все это рассказать, и ушла…
Через несколько мгновений в комнату вошел Хью, широкоплечий, в клетчатой куртке и бриджах, из-под которых виднелись икры. Он спросил:
– Тебе лучше, Лот?
– Да, Хью, намного лучше. Я хотел с тобой поговорить, Хью… Ты не возражаешь?
– Конечно, нет, Лот.
– У нас с тобой всегда были хорошие отношения, не правда ли, братишка?
– Да, Лот, конечно.
– Возможно, так было потому, что я никогда не вставал тебе поперек дороги, но как бы то ни было…
– Ты всегда был добрым малым.
– Спасибо.
– Тебе не тяжело разговаривать, Лот?
– Нет, Хью, я же сам захотел с тобой поговорить. Хью, я хотел тебя кое о чем попросить.
– О чем, Лот?
– Мама собирается поехать с тобой в Лондон.
– Да, Лот. Она так захотела. Ты же понимаешь, она так редко видит нас с Джоном, да и Мери должна скоро приехать из Ост-Индии.
– Да, конечно, совершенно понятно, что она хочет увидеться со своими детьми. Хью, я хотел попросить тебя об одном: будь с ней поласковее.
– А что, разве я не ласковый?
– Но будь с ней ласковым всегда, что бы ни случилось. Хью, она – большой ребенок. Она так нуждается в нежности. Я жил с ней вместе дольше вас всех. С незначительными перерывами… тридцать восемь лет. А ты уже десять лет как живешь своей жизнью. Да и до этого ты больше жил у отца, чем здесь. Так что ты знаешь маму хуже меня.
– Что ты, я знаю ее достаточно хорошо.
– Да, может быть, – сказал Лот невесело. – Может быть, ты знаешь ее достаточно хорошо… Но постарайся быть с ней поласковее, Хью.
– Хорошо, Лот, обещаю.
– Ты молодец.
Его голос с ноткой уныния смолк, но рука искала руку Хью для рукопожатия. Ах, какой смысл объяснять… что может видеть этот сильный, холодный юноша с красивыми глазами и смеющимися губами, кроме того, что у матушки есть деньги – сто тысяч гульденов – и что она едет с ним вместе в Англию? В широкой ладони Хью пальцы Лота казались совсем бессильными. Такими тонкими-тонкими… За неделю он очень похудел.
– Хью, дай мне, пожалуйста, вон то зеркальце…
Хью протянул ему зеркальце.
– Приподними занавески повыше.
Хью выполнил его просьбу, и Лот посмотрелся в зеркало. Да, он заметно похудел и к тому же плохо выглядел, оттого что был небрит.
– Хью, когда ты пойдешь на улицу, съезди на велосипеде к Фигаро, скажи ему, чтобы он пришел меня побрить.
– Хорошо, Лот.
Лот отложил зеркальце.
– Лот, ты получил письмо от Элли, да?
– Да, Хью…
– Она молодец, что туда отправилась!
– Да…
– Я бы сказал, как настоящая англичанка! – произнес Хью с восхищением.
– Да, – тихо сказал Лот. – Это точно, как англичанка…
Снизу донесся голос, который он не ожидал услышать; вслушавшись, он понял, к своему удивлению, что это голос его отца, Пауса, разговаривавшего со служанкой.
Лот сел в кровати.
– Хью! – воскликнул он. – Неужели… неужели здесь мой отец?
– Думаю, да, – лаконично ответил Хью.
– Неужели это рара? Как он сюда попал? Сюда, в этот дом?
– Все так, – ответил Хью. – Сегодня ты молодец. А позавчера ты бредил и звал его. И мама сказала мне: отправь телеграмму. Я отправил телеграмму. Он приходил к тебе, но ты его не узнал.
– Неужели мне было так плохо! – воскликнул Лот.