У него опять закружилась голова, но он все же увидел, как в комнату осторожно входит Паус.
– Мальчик…
– Отец…
Хью вышел, а Паус быстро приблизился к кровати, взял Лота за руку; оба не говорили ни слова. Так длилось по меньшей мере час. По меньшей мере час оба молчали. Казалось, Лот задремал. Потом проснулся и сказал:
– Maman послала вам телеграмму…
– Позавчера. И я сразу приехал. Ты меня не узнал.
– Вы… поговорили… с maman?
– Нет.
– Но вы же встретились?
– Нет. Когда я позавчера уходил, служанка пообещала предупредить меня, если тебе станет хуже. А вчера, когда я к тебе заглянул, ты спал. Но где же Элли?
– Вы еще ничего не знаете…
– О чем?
Лот снова закрыл глаза, и Паус-старший замолчал, не задавал больше никаких вопросов и только держал Лота за руку. Наступила долгая звенящая тишина. Старик, вздохнув с облегчением – Лот не умрет, стал осматривать комнату, переводя взгляд с одного предмета на другой. В этом доме он никогда не был. Maman Отилию он не видел уже много-много лет. И теперь она не вышла к нему. Но в какой-то миг он все-таки услышал из-за двери ее голос, тотчас стихший, и этот голос из далекого прошлого глубоко взволновал его… Она наверняка состарилась, но голос за дверью был все тот же, голос Отилии, его жены! О, как она была хороша и мила, когда они поженились, она, двадцатилетняя девушка, и как они наслаждались своим счастьем, несмотря на произносимые порой резкие слова, живя в Ост-Индии со своими двумя детьми… Первой родилась малышка Отилия, затем Лот… Но счастье длилось всего несколько лет; потом она встретила этого негодяя… Тревелли… отца мальчишки, которого он тут только что застал, с его противной английской физиономией, так похожего на папашу. И с тех пор… он ее ни разу не видел! Сколько же лет прошло? Паус подсчитал: тридцать четыре года!
Малышке Отилии было шесть лет, Лоту четыре года; это были такие чудесные детишки, два ангелочка… При разводе детей присудили ему, а не ей, но Лот так любил мать, и Паус через несколько лет согласился, что детям будет лучше с матерью: как бы плохо она ни поступила, она все равно их мать… Маленькая Отилия часто подолгу жила у него, а Лот в основном у матери; бедные дети без конца переезжали туда-сюда, не имея постоянного родительского дома. Но он всегда регулярно виделся с детьми, и общался с ними, и восхищался маленькой Отилией, которая выросла и стала такой красавицей, но всегда безумно любил Лота – нежного светловолосого парнишку, быть может, потому, что тот так был похож на свою мать… И вот теперь, бедняга, лежит в постели… Где же его жена? Где Элли? Он не встретил ее ни позавчера, ни вчера… Что же случилось? Он уже больше часа провел у постели Лота, держа его за руку; мальчик опять лежал с закрытыми глазами, но пожатие его небольшой, нежной руки говорило отцу, что сын не спит, а только отдыхает… Пусть себе лежит, думал отец; носовым платком он стер пот со лба сына… Хорошо, что он потеет, в лице нет напряжения… Надо набраться терпения, пока он снова захочет говорить, набраться терпения, чтобы узнать, куда подевалась Элли! Слава богу, что он не умрет, как Паусу показалось в какой-то момент, но до чего же он исхудал! Каким узким стало у него лицо, как он ослаб… Как молодо он выглядел для своих лет, хотя светлые волосы на висках уже седеют… Ах, он всегда его любил за его тихий, спокойный характер, совсем не такой, как у матери; Лот вырос таким тихим и спокойным, потому что не был сильным; во время бурных семейных сцен, происходивших довольно часто, он тихонько садился в уголочек, пока буря не минует… Но что же случилось с Элли? Лот открыл глаза, но старик не решился сразу спросить… Если случилось что-то грустное, о чем он даже не решался подумать, то лучше у Лота не спрашивать, это может причинить слишком сильную боль. Поэтому отец только протер ему лоб одеколоном, стоявшим тут же, и сказал:
– Тебе легче, дорогой…
– Да, отец… Намного легче… Мне кажется таким странным, что вы тут со мной сидите… Но я очень рад… Неужели мне было так плохо, что maman отправила вам телеграмму… Когда я проснулся сегодня утром, я ощущал такую слабость… и спокойствие…. У меня была лихорадка, я простудился, неудивительно, зимы здесь промозглые… Бронхит, но ничего страшного… В сочетании с инфлюэнцей… Ничего особенного… Под хорошим присмотром поправлюсь в два счета… А как только поправлюсь, поеду на юг, к сестре Отилии, которая по-прежнему счастлива со своим Альдо; ничего не поделаешь, жениться они не собираются… Ах, быть может, они правы… И вот вы сидите у моей постели… Что ж, раз уж вы приехали, отец, побудьте в Гааге, пока не выздоровею. А если приехали без багажа, то здесь можно купить несколько рубашек и зубную щетку… Нет, я вас уже не отпущу… С maman можете не встречаться, если вам не хочется… Раз уж она сделала такую глупость и послала вам телеграмму, напугав вас до смерти, то пусть тоже терпит неудобства, если это можно назвать неудобствами… Впрочем, она не останется здесь надолго…
– Не говори слишком много, малыш.
– Ничего, я не устаю… Так вот потихоньку болтать – это не тяжело. Maman не останется здесь надолго… Вы ведь ничего не знаете: сейчас расскажу. Стейн… уехал, возможно, навсегда. Maman получила наследство от господина Такмы… Да, сто тысяч гульденов… И теперь поедет вместе с Хью в Англию… И останется там… с Хью… думаю, пока эти сто тысяч не закончатся…
– Ах вот как! Бедная твоя матушка!
– Отец, не надо ее жалеть, пока не надо. Сейчас она очень счастлива. Она без ума от Хью. Мне пришлось заболеть, чтобы она вспомнила, что у нее есть сын Лот. Но когда я заболел, она сразу стала за мной ухаживать. Правда, сейчас она очень счастлива… Через несколько лет… когда деньги кончатся… она, возможно, ко мне вернется.
– А ты, мальчик, что ты будешь делать? – не сдержался старик.
– Поеду в Ниццу, подышать солнцем… потом в Италию, работать…
– Но…
– Да-да, я помню, одной вещи я вам еще не рассказал.
Лот закрыл глаза, но продолжал сжимать отцовскую руку.
В дверь постучали, служанка просунула голову в комнату и сказала:
– Господин Лот… К вам пришел цирюльник. Мефрау спрашивает, не утомит ли он вас.
– Нет-нет, – сказал Лот. – Проводите его сюда.
– Лот, – сказал Паус. – Ты не слишком слаб?
– Нет. Я страдаю, оттого что так ужасно выгляжу.
Цирюльник вошел немного робко, но с радостным выражением круглого лица; на вид он был веселым общительным парнем.
– За дело, Фигаро! – сказал Лот.
– Ну как, господин Лот, потихоньку выкарабкиваетесь? Не видел вас целую неделю. Но слышал, что вы не на шутку заболели.
Паус в нетерпении принялся ходить по комнате, затем сердито остановился у окна.
– Фигаро, – сказал Лот, – побрей меня аккуратно, потому что с этой щетиной я ужасен… Да, вон там, у раковины ты все найдешь.
– Я принес вашу личную бритву.
– Чудесно, Фигаро… Рад снова увидеть тебя… Есть ли какие-нибудь новости? Какое удовольствие чувствовать, как твой бархатный меч скользит по моей щеке… Для кожи вообще-то полезно бриться раз в неделю… Как приятно снова быть гладко выбритым… Тот господин, что стоит у окна, Фигаро, – это мой отец… Но он бреется сам, так что не рассчитывай на новую клиентуру… Послушай, Фигаро, достань для меня, пожалуйста, из шкафа, из ящика, новую рубашку… Да, шелковую, в голубую полоску… она очень мягкая… когда болеешь, приятно… Поработай моим камердинером, Фигаро… Помоги мне, вот так, а грязную рубашку выброси в корзину… И еще дай мне новый носовой платок… И причеши мне волосы… Вон там стоит хинная вода… Принеси-ка влажное полотенце, протереть руки… Ах, после такого туалета, пусть и примитивного, я чувствую себя прямо-таки денди… Спасибо, спасибо…
– Завтра опять прийти?
– Да, давай… Хотя нет, давай послезавтра… лучше для кожи… Послезавтра. До свиданья, Фигаро!
Цирюльник ушел, и Паус-старший сказал:
– Лот, какой ты все-таки бываешь чудик…
– Отец, садитесь ко мне поближе. Видите, я стал другим человеком. С бритыми щеками и в шелковой рубашке я чувствую себя заново рожденным. Прикройте мне, пожалуйста, спину… Угощайтесь виноградом…
– Лот…
– Да, вы спрашивали… Я помню, вы ведь еще ничего не знаете. Сейчас все расскажу, отец. Элли уехала в Санкт-Петербург.
– Элли – в Санкт-Петербург!
– Да, отец.
– Что она там делает?
– Сейчас расскажу.
– Вы с ней поссорились, и она от тебя уехала?
– Имейте терпение. Что вы за нетерпеливый пожилой господин! Нет, мы не ссорились. Элли отправилась на войну.
– На войну?
– В Мукден[35]… Она находится в Санкт-Петербурге, при Красном Кресте.
– Элли?
– Да.
– О боже!
– Зачем вы так говорите, отец? Это ее призвание… Она чувствует, что должна там находиться… Делает великое дело… Она много рассказывала мне о своих планах. Я не счел нужным ее останавливать. Мы вместе ходили к Российскому послу… Вместе готовились к ее отъезду… Она сильная и отважная, а теперь стала еще отважнее, чем раньше… Она и раньше ухаживала за больными и бедными… Отец, я видел, как она во Флоренции… там шестилетний мальчик попал под машину… она взяла его на руки, села с ним в машину и отвезла к врачу… а я при виде мальчика чуть в обморок не упал. Не знаю, долго ли она проработает в Красном Кресте… но уверен, что пока она там, она будет работать с полной отдачей… Отец, уж такой она человек, такова линия ее жизни… У каждого своя линия… Жениться и думать, что законный брак может навеки соединить две линии, – это глупо. Альдо с Отилией правы… Но хоть мы с Элли и состоим в законном браке, она свободна. Только вот мне…
Он помолчал, потом продолжил:
– Мне было тяжело… когда она уехала… Бог знает насколько тяжело… Я ее очень, очень люблю. Мне ее недостает, после того как мы были вместе.
– Ничего себе дамочка! – воскликнул Паус.
Лот взял отца за руку.