Когда я перечитываю наш с Мелани ночной эпизод, у меня ощущение, что я пересказал сцену из дешевой комедии, и я уверен, что нашлись идиоты, которые не сдержали улыбки, но ничего смешного здесь нет, скорее, это выворачивает душу. Не нужно смеяться. Не над этим. Я перечитываю, потому что теперь мне важна каждая деталь. Это Мелани предложила мне наш первый сеанс. Если вы сейчас читаете всю историю с самого начала, то этим вы обязаны ей, идея была ее. Чтобы я написал автобиографию. Вначале я отказался, даже слышать об этом не хотел, хватало наших с ней разговоров, я не видел смысла добавлять еще и это. Она объяснила, что как только я закончу, то буду внутренне готов к операции. Не мог же я ей сказать, до какой степени мне претила сама идея. Мы продолжили спор, я уперся и был настроен враждебно, она убеждала, что это поможет мне разобраться, найти возможные выходы, определить, что для меня важно, а что не очень, а потом нащупала аргумент, который меня убедил:
– Только тебе решать, хочешь ты продвигаться вперед или стоять на месте. Ты какие иностранные языки учил в лицее?
– Английский, но говорю средне. Еще немного испанский.
– У немцев есть одно слово, оно мне очень нравится, когда речь идет о воспитании, Kinderstube, дословно: «детская комната». Они говорят, что у кого-то есть – или нет – эта Kinderstube. Слово женского рода. В сущности, речь идет о первом окружении ребенка, которое постепенно, шаг за шагом, накладывает на него отпечаток. Оно определит, кто он такой. Так формируется его натура, и рано или поздно она себя покажет – как известно, «гони природу в дверь, она войдет в окно». Именно поэтому, если ты решишься, тебе придется возвратиться как можно дальше.
Мы проговорили до рассвета.
Вернее, говорил я, а она слушала.
Время от времени она бросала свои: «Я понимаю», служившие мне хлебными крошками, которые размечали дорогу и позволяли двигаться вперед. А потом она замолчала. Я немного подождал – наверно, она задумалась, – потом вгляделся, челка скрывала ее закрытые глаза, она заснула. Я лег рядом и думал, как мне повезло встретить такую открытую и доброжелательную девушку. Не каждый день попадается кто-то, готовый бескорыстно помочь. В какой-то момент она прижалась ко мне. Ей было холодно.
Я обнял ее, и мы заснули бок о бок.
Утром я сказал, что согласен и возьмусь за рассказ о своей жизни. Только не очень понимаю ни с чего начать, ни как все изложить, ведь я массу вещей забыл или не знал. Она ответила, что это не имеет ни малейшего значения, потому что никто моих записей читать не будет. Даже она сама. Потом спустилась за круассанами, а я взял листок бумаги. Довольно легко написал строк двадцать. Вернувшись, она приготовила завтрак. Дожидаясь, пока будет готов кофе, глянула на мой текст. Сказала, что неплохо, только «вспаминаю» пишется через «о».
В конце марта отпраздновали свадьбу Барбары и Гаэль. Они говорили об этом уже несколько лет; еще до того, как был принят закон, они лелеяли мечту стать первой поженившейся парой. Когда Гаэль сообщила новость родителям, у отца случился сердечный приступ и они упустили возможность войти в Историю. Потом нужно было договариваться с семьей, но в тот момент, когда все утряслось, с отцом случился еще один инфаркт, на этот раз из-за избыточного веса, и все пришлось переносить вторично. Затем Гаэль заявила, что больше и слышать не хочет об этой затее: лучше не дразнить дьявола, на третьей попытке она рискует потерять отца, к которому очень привязана. Между нами говоря, это стало притчей во языцех. Но, уйдя на пенсию, ее родитель занялся плаванием – час в день – и скандинавской ходьбой, похудел, и она решилась. До последнего мгновения все опасались дурного известия.
Барбара всю жизнь была стюардессой, она самая давняя подруга Стеллы, когда-то они жили вместе, и я ее хорошо знал, потому что множество раз принимал участие в демонстрациях, сидя у нее на плечах или держа ее за руку. Она попросила Стеллу быть ее свидетельницей, и та сразу же согласилась. Барбара души не чаяла в Гаэль, которая была на одиннадцать лет моложе и работала в аэропорту Руасси, в полиции. Очень скоро Гаэль стала близкой приятельницей Лены, не потому, что была копом, а потому, что разделяла страсть той к «харлеям». Она обзавелась великолепным облегченным боббером[54] «Dyna Street» с эйп-рулем[55], который иногда меняет на «Twin-Cam» Лены – та считает, что ее собственному рогатому другу немного недостает настоящего нерва, и задумывается, не купить ли такой же, как у Гаэль. Когда они собираются вместе, с ними становится скучно, потому что говорят они только о «харлее», шасси, моторе и трансмиссии. Лена украсила подругу дюжиной племенных татуировок на спине и ляжках. Гаэль просила ее стать свидетельницей, но Лена отказалась. Никаких объяснений она не дала, только сказала, что ей это поперек горла и нет ничего дебильней, чем две идиотки, которые решили податься в гусыни.
Нужно знать, кто ты, верно?
Стелла провела тонкую подрывную работу, и Лена передумала, узнав, что Гаэль решила устроить парад «харлеев» в роли эскорта, чтобы сопровождать их в мэрию Пятого округа. Лена согласилась его возглавить. Они кинули клич среди приятельниц и среди приятельниц приятельниц – тех, кто нарезал на «харлеях», естественно, остальных это не касалось.
В условленную субботу они встретились у Порт д’Итали. Их было шестьдесят две. Некоторые приехали из Бретани, из Монтобана и даже из Бельгии специально ради удовольствия продефилировать всем вместе. Большинство не знали ни Барбару, ни Гаэль. Они надраили свои агрегаты, которые сверкали как новенькие. Все нарядились в свои кожаные доспехи, оставив шлемы в гардеробе. Начали движение от Порт д’Итали ровно в десять тридцать. Во главе левой колонны на рогатом чоппере ехала Лена с одетой во все белое Гаэль позади; Жюдит, ассистентка Лены, ехала бок о бок с ней с Барбарой на пассажирском сиденье, ведя за собой правую колонну. За ними со скоростью величественного президентского кортежа следовал эскорт из шестидесяти «харлеев», выстроившихся в две колонны. Стелла, стоя на платформе пикапа, открывала движение и снимала эту дикую выездку. Они тронулись по авеню д’Итали, спустились по авеню де Гоблен, снова поднялись наверх по улицам Клод-Бернар и Гей-Люссак. Свадебный кортеж издавал адский грохот. Как если бы десятки металлических барабанов одновременно били в такт (пуристки решили, что им следует подражать звуку лошадиных подков по парижским мостовым). Пешеходы смотрели на дьявольскую орду амазонок, которые плевали на красный свет и показывали средний палец разъяренным автомобилистам. Некоторые думали, что идут съемки фильма, может, рекламного ролика. Невесты приветственно махали руками зрителям, которые скапливались на пути кортежа. Некоторым мотоциклисткам казалось, что они движутся недостаточно быстро, и они крутили рукояти, развлекаясь тем, что ехали зигзагом или жгли задние шины, поднимая машину на дыбы. На выезде с улицы Суфло Лена подняла руку; караван застыл, давая время отставшим догнать остальных. Затем весь отряд прибыл к Пантеону, припарковавшись в ряд на площади.
На ступенях мэрии терпеливо ждали семьи и гости. Компания мотоциклисток двинулась в большой зал мэрии, переполненный и наэлектризованный. Отец Гаэль настоял на том, чтобы последние метры он прошел рука об руку с дочерью, вид у него был гордый, все тревожно замерли, но его сердце выдержало. Он совершил свой выход с довольным видом и высоко поднятой головой, на манер английского лорда, подвел дочь к Барбаре и сел рядом с женой в первом ряду. Бракосочетание прошло без сучка без задоринки, обе произнесли очень убедительное «да», свидетельницы поставили свои подписи, вспышки засверкали, присутствующие зааплодировали.
Чтобы поблагодарить участниц за то, что они проделали столь долгий путь, новобрачные устроили аперитив в вестибюле мэрии. Лена обсуждала заднюю подвеску и особенности хода с двумя мотоциклистками из Дижона, с которыми давно не виделась, когда Стелла присоединилась к ним с бутылкой шампанского. Они подняли бокалы за здоровье молодых.
– Может, следующими будем мы? – бросила Стелла.
– А что не так? – спросила Лена.
– Это стало бы достойным завершением, разве нет?
– Зачем менять то, что и так в порядке? Что нам даст женитьба?
– А мне хотелось бы, – продолжала гнуть свое Стелла.
– Да ну, мы бы стали счастливее? Не думаю. Лучше оставить все, как есть.
– Решение всегда за тобой, да? Мы могли бы вместе сделать нечто прекрасное.
– Здесь как в Форте Аламо[56], я чувствую, будто меня обложили со всех сторон.
– А что чувствую я, тебя совершенно не волнует.
– Эй, старушка, мы сюда пришли праздновать, а не ныть.
– И все же это стало бы для нас таким моментом…
Стелла не закончила фразу.
Лена сбежала.
Ни с кем не попрощавшись.
Она пробилась сквозь толпу людей, болтавших в вестибюле. Выскочила из мэрии. Я видел, как она добралась до своего мотоцикла на площади и укатила по улице Суфло. Вечером ее все ждали, но она не пришла на празднование в «Беретик». Ей звонили, там включался автоответчик, ей оставляли сообщения. Мы с Жюдит заехали в «Студию», она была закрыта. В воскресенье Лена так и не объявилась. Стелла сказала, чтобы я не волновался, она вернется. Как всегда. Но на этот раз проглотить пилюлю оказалось куда труднее. Она добавила с отсутствующим видом:
– Твоя мать кого угодно достанет.
Лена вернулась в понедельник вечером, ничего не сказала, и жизнь потекла своим чередом.
В то воскресное утро Алекс позвонил и предложил сходить в кино. Я пригласил его на свадьбу, потому что он хорошо знал Барбару, не единожды побывав с нами вместе на демонстрациях, но он отказался: ему нужно был