а пойдет со мной. Мы шли каждый по своей стороне бульвара, заглядывая во все бистро, но Лены нигде не было видно. Дойдя до мэрии Одиннадцатого округа, я заколебался: может, нам лучше разделиться, пусть Ясмина идет к кладбищу Пер-Лашез, а я продолжу путь к Бастилии. Никто не мог предсказать, какое направление выбрать, но мне показалось, что Ясмине не хочется искать Лену одной. Мы прошли всю улицу Рокет, никто ее не заметил. Ровно через три часа мы оказались на площади Бастилии и обошли все бистро, но так и не обнаружили Лены. Я позвонил Стелле, которая добралась только до ворот Сен-Мартен. Она совершенно вымоталась и возвращалась домой. Мы с Ясминой купили бутерброды и устроились на набережной Арсенала. Было тепло, и множество людей расположились на пикник у самой воды. Бородатый гитарист в ковбойской шляпе, которая была ему велика, элегантно перебирал струны в стиле пикинг[69], вокруг него собралась небольшая толпа. Мы ели свои сэндвичи и наслаждались. Она никогда не слышала этой небесной музыки, я объяснил, что он играет левой и правой рукой одновременно, это сложная звуковая техника, упомянул Мерла Трэвиса и Чета Аткинса, но говорить с ней о незнакомых композиторах было бесполезно, я достал свой смартфон, чтобы поставить на запись, но не удержался и сфотографировал Ясмину; она была великолепна, когда смотрела на гитариста, целиком отдаваясь музыке. Заметив, что я делаю, она выставила ладонь вперед, чтобы я прекратил.
Должен заметить, с риском повториться, что Ясмина была девушкой невероятно привлекательной, с ее утонченной и в то же время сдержанной красотой, которая неодолимо меня притягивала, с изящными движениями и чуть грустной улыбкой. Я мало что знал о ней, кроме того, что она сама пожелала рассказать, но иногда она сама себе противоречила. Я старался этого не замечать, мне не хотелось, чтобы она почувствовала себя на допросе, я говорил себе, что доверие между двумя незнакомцами требует времени, что ей пришлось бежать из родной страны при чудовищных обстоятельствах и пройти через ужасные испытания, покинуть брата и близких, что ее ждет неопределенное будущее и я не могу упрекать ее в том, что она всегда настороже, она защищается как может в этом враждебном окружении. А еще я чувствовал по тому, как она на меня смотрела, что постепенно между нами возникает взаимопонимание и рождается настоящая дружба.
– Ты беспокоишься за мать? – спросила она.
– Когда мы вернемся, она наверняка уже будет дома. Ей сейчас не просто, а мы мало чем можем ей помочь.
– Она должна лечиться.
– Она не хочет, нельзя же ее заставить. Когда она снова сможет работать, ей станет лучше. А ты, как ты теперь себя чувствуешь?
– Я получила известие от брата. Он связался со мной через одну подругу. Ему удалось найти способ перебраться в Англию, но это стоит дорого. Я должна буду работать, чтобы посылать ему деньги. Потом я смогу к нему уехать.
– Стелла ни за что не захочет, чтобы ты работала в ресторане, пока у тебя не в порядке бумаги. Это слишком рискованно, если будет проверка, а проверки сейчас бывают часто. Знаешь, я отложил кое-какие деньги, там немного, но мне ничего не нужно, так что, если это может тебе помочь…
– У тебя есть десять тысяч евро?
– Зачем столько денег?
– Такова стоимость переезда по надежной схеме, через Голландию, только это цена на двоих. Но выбора у нас нет.
Я огляделся вокруг, никого подозрительного не было. Я скрутил косячок, сделал затяжку, протянул ей. Она взяла, глубоко втянула, прикрыв глаза. Мы спокойно курили, потом я выбросил окурок в канал. Встал, протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Мы оказались впритык друг к другу. Я привлек ее к себе, потянулся к губам, почувствовал сопротивление, она мягко оттолкнула меня и покачала головой:
– Это невозможно, Поль, в моей жизни кое-кто есть.
Вот уже несколько дней Алекс засыпает меня посланиями: «Нам нужно увидеться, это срочно», я отвечал: «Позже, сейчас с Леной все очень невесело». Я был уверен, что он опять начнет предлагать снять на пару с ним квартиру или уехать отдохнуть, но он сказал, что хочет представить мне своего приятеля и для него очень важно узнать мое мнение. Мы договорились встретиться в бистро недалеко от Бастилии, мне было любопытно глянуть, кто же окажется его счастливым избранником. Когда я пришел, Алекс ждал один на террасе, спросил, как дела у Лены, мы поговорили о том о сем, потом пришел его друг. По непонятной причине я был уверен, что им окажется тип в возрасте, я представлял себе Алекса с опытным мужчиной лет сорока, а то и больше, с седыми висками и чуть жеманными манерами. Я удивился, увидев парня наших лет, довольно крупного, с длинными волосами, схваченными резинкой. Его лицо показалось мне смутно знакомым.
– Ты меня не узнаешь? – спросил он, садясь на скамью рядом с Алексом.
– Пытаюсь, но я, наверно, устал, ничего не вспоминается.
– Это Джейсон… Джейсон Руссо, – нерешительно сказал Алекс.
Те, кто внимательно читал этот рассказ с самого начала, возможно, вспомнят маленького засранца, который оскорблял, колотил и изводил меня на протяжении нескольких лет, обзывая педиком, сучкой и другими приятными словами, потому что я был не такой, как другие. Именно он вызвал у меня стойкое отвращение к школе, которую я из-за него и бросил, чтобы обрести наконец покой и больше не видеть ни его самого, ни его приятелей. Похоже, со своими демонами покончить навсегда невозможно, рано или поздно они возвращаются и снова впиваются в вас.
Позже я два-три раза встречал Руссо, он был сыном булочника с улицы Сент-Амбруаз и время от времени доказывал свою полезность, помогая в магазине; чтобы лишний раз с ним не пересекаться, я всегда ходил в булочную на бульваре Вольтер; мы не виделись уже несколько лет, и я выкинул его из головы. И вот он здесь, прямо напротив меня, улыбается, его стрижка бобриком трансформировалась в чуб, как у Тинтина, и я не помню, чтобы у него были такие светлые волосы. Алекс положил свою руку на его, и они улыбнулись друг другу, как пара голубков.
Честно говоря, я просто не знал, что делать.
Должен ли я встать и уйти? Залепить ему пощечину? Плеснуть в морду свою коку лайт с лимоном?
Но нос к носу с этим типом, которого я когда-то ненавидел больше всех на свете и еще три года назад придушил бы с большим удовольствием, я ничего не чувствовал. Вообще-то, мне полагалось налиться злобой и мстительностью, выплюнуть ему в лицо свое отвращение, а в физиономию Алекса – презрение, заклеймить его предательство, его отступничество и прочие синонимы, которые к этому прилагаются.
Что от нас остается, если мы не можем полагаться даже на собственную ненависть?
На самом деле мне было глубоко плевать, как если бы речь шла не обо мне, а о каком-то другом недоумке. Я не простил, хуже, я забыл. Поэтому я изобразил вельможное великодушие.
– Забавно снова тебя встретить сегодня, – начал я.
– Если честно, Алекс был уверен, что ты плохо воспримешь наши с ним отношения.
– С чего бы это? Прошло время. Мы ведь выросли, верно?
– Ну, видишь, я же тебе говорил, – бросил Руссо Алексу.
– Поль, ты меня поражаешь, – сказал тот.
Руссо оставил лицей почти сразу после меня и перешел в кулинарную школу, где готовили пекарей-кондитеров. Он работал вместе с отцом и в скором времени собирался стать его компаньоном, у них были проекты расширения бизнеса: они собирались открыть чайный салон, откупив соседний обувной магазин, который закрывался, но возникли проблемы с получением разрешения на слияние двух помещений.
– А ты стал музыкантом? – спросил он.
– Нет, я просто пианист в ресторане.
– Как-нибудь вечерком зайдем послушать. Я так рад, что ты не держишь на меня зла. Это была мальчишеская дурь.
– Если бы ты до такой степени не отравил мне жизнь, я бы окончил лицей, а потом пришлось бы учиться дальше, и не знаю, что бы со мной стало. Нет, в конечном счете ты оказал мне услугу.
Вам это подтвердят все, кто виделся с Леной. Ее состояние медленно улучшалось, это чувствовалось каждый день. Может, чечетку она и не отбивала, но масса мелких признаков свидетельствовала, что она приходит в себя. Она стала немного больше есть, немного меньше пить, хотя и дымила по-прежнему. Иногда она заходилась кашлем до слез, но собиралась сократить ежедневное потребление никотина и хотела попробовать специальные пластыри, чтобы бросить курить.
А главное, она снова начала брюзжать.
Натали поплатилась первой. Лене казалось, что ее дело непомерно затягивается, что ее хотят впутать во что-то, совершенно ее не касающееся, что «Студию» закрыли без всяких на то оснований, а ее адвокату следовало бы активнее шевелить задницей ради ее защиты. Лена желала повидаться с этим педрилой-следователем, чтобы самой заявить о своей невиновности. Отговорить ее удалось только ценой неимоверных усилий. Независимо от сути дела, сам факт, что она снова ругается, стал для нас признаком ее скорого выздоровления. А потом она опять сдувалась, мы пугались рецидива, но через пару дней все начиналось заново.
Еще одно изменение заключалось в том, что она начала хоть с кем-то разговаривать. Мелани оказалась очень полезной, она заходила к нам домой или в ресторан и беседовала с ней часами, мы так и не поняли, что они друг другу рассказывали, но, по всей очевидности, это общение шло матери на пользу.
Однажды вечером Лена зашла за нами после закрытия и вдруг заявила, что она корит себя за то, что не дала мне учиться в музыкальной школе, когда я был мальчишкой, откуда ей было знать, что у меня талант, а теперь ей очень жаль, потому что я мог бы продвинуться куда дальше. Она предложила, чтобы я брал уроки, а она мне все оплатит. Мы со Стеллой обомлели. Впервые в жизни она высказала сожаление. Я объяснил, что уже слишком поздно, потерянных лет не вернешь, в любом случае моих дарований не хватало, чтобы стать концертирующим пианистом, и потом, мне действительно нравилось то, чем я занимаюсь в ресторане, и ничего иного я не хочу.