Побудем вдвоем.
У меня в голове не укладывается, что ее сердце может не выдержать, что мы, возможно, в последний раз вместе, сама эта идея кажется невозможной, я повторяю себе, что она выкарабкается, но эта чертова мысль о смерти возвращается снова и снова. Никогда еще я не чувствовал себя настолько бесполезным.
Лена берет меня за руку. Притягивает к себе. Я упираюсь, она настаивает, помогает перепрыгнуть через ручеек, мы бежим вместе, она впереди, я за ней. Мы бежим, но, как ни странно, наши ноги не касаются земли, мы взлетаем, она оборачивается и смеется. А когда я просыпаюсь, то первое, что я вижу, это рука Лены, которая шевелится в моей. Лена открыла глаза, пытается улыбнуться, у нее такой вид, будто она хочет заговорить. Она сжимает мою руку, на это уходят все ее силы, хватка ослабевает.
– Не волнуйся, все будет хорошо, тебя здесь точно вылечат.
– Как ты? – шепчет она.
– Я видел твою врачиху, она отличная. Как ты себя чувствуешь?
– Средне. Что она сказала?
– У тебя был инфаркт, но не слишком серьезный, утром тебя прооперируют.
Лена неуверенно улыбается, пытается привстать, опираясь на локоть, у нее ничего не получается.
– Пить хочу.
Я беру пульт с прикроватного столика и приподнимаю изголовье кровати. Наливаю воду в стакан, она не хочет, чтобы я помогал. Берет стакан, ее рука дрожит, когда она подносит его к губам, пьет медленно, кажется, что вода распространяется по всему ее телу.
– Тут так жарко, не можешь открыть окно?
– Лучше не надо. У тебя где-то болит?
– Нам надо поговорить, Поль.
– Это подождет. Отдыхай.
– Нет, сейчас, я не так плохо себя чувствую.
«Heroes»[76]
– Пора тебе узнать, какой была моя жизнь и молодость, я никогда никому не рассказывала, только совсем немного Стелле. Неизвестно, что случится завтра, у меня не лучшее предчувствие. Но это и твоя история тоже, и ты должен знать. Видишь ли, я родилась в семье глубоко, я бы даже сказала, до ужаса религиозной, этим был пропитан каждый наш день. Моя тетя, старшая сестра отца, была доминиканкой[77], мы читали молитву перед каждой трапезой, не пропускали ни обедню, ни вечерню, ни любое другое богослужение, долгое время для меня это было неизбежной повинностью. Проблемы у меня начались рано, еще в католической школе. На катехизисе другие дети все принимали на веру, но не я; я задавала неуместные вопросы, говорили, что у меня порочный ум. У меня не получалось верить во все это: в воскрешение, в вознесение, в чудеса, в Святую Троицу, я не понимала, а ответы священника меня не удовлетворяли. Последней каплей стала Дева Мария. Я была более развита, чем положено в моем возрасте, и утверждала, что это неправдоподобно, даже заявила, что они несут ахинею, ты представляешь: мне было лет девять-десять, я прочла это слово в «Кузене Понсе»[78], поискала в словаре и очень гордилась тем, что знаю такой термин, я не переставала твердить им: «Ваша религия, Дева Мария и все остальное – просто ахинея». Они не пытались меня переубедить, спорам тут было не место, я должна склонить голову, опустить глаза и подчиниться, но я уперлась, продолжая утверждать, что такое невозможно, я не могла выносить их вранье, мне казалось, что я попала в центр какого-то заговора и меня принуждают принять эту ложь. На катехизисе и дома начались бесконечные конфликты, потом крики, ссоры, но я не уступала, как и они, я тоже пошла на принцип, это стало вопросом жизни и смерти. Я повторяла: «Никогда не поверю в эту ахинею!» Я оказалась вне игры, меня не допускали к причастию, так и обозначился разрыв с семьей. В отношениях с отцом обратного пути не было. Именно из-за религии я отдалилась от родителей и моих четверых братьев и сестер, кроме Мари-Лор, младшей. Знаешь почему? Она тоже не очень в это верила, только она-то молчала, чтобы ее оставили в покое. Годами мне пришлось терпеть их дерьмовую мораль, и сестра была единственной, кто меня не отталкивал. Это был наш секрет. А потом, еще совсем юной, я поняла, что мальчики меня не интересуют. Может, свою роль сыграло и то, что я нашла отличный способ заставить родных заплатить за все, к чему они меня принуждали. А может, и нет. Когда мои одноклассницы начинали кокетничать, завидя мальчиков, я недоумевала, что они в них нашли. Первый сексуальный опыт у меня был с лучшей подругой, и я даже не задавалась вопросом, хорошо это или плохо. Это было естественно. Как и тот очевидный факт, что об этом не стоило кричать на всех углах, но мой брат Стефан, Месье Тихая Сапа, которого ты видел в церкви, заложил меня без зазрения совести. О, как он был горд собой. Ты и представить не можешь, что я пережила, целый год я была в настоящем аду. Под постоянным надзором. Они все сменяли друг друга. Я была зачумленной, чужой в собственной семье. В какой-то момент они едва не победили, я уже готова была сдаться, им удалось убедить меня, что я ненормальная. Только Мари-Лор помогала мне, она говорила, что мы вместе идем в кино. А я встречалась с подругой. Но в один прекрасный день все полетело в тартарары. Я должна была сдавать выпускной по французскому, отец заехал за мной в лицей и застал с ней, рука в руке, в кафе на Трокадеро. Он дал мне пощечину, я ответила тем же. И удрала. Как была. Без ничего. Без гроша. Я сбежала и увидела его только двадцать лет спустя, на похоронах сестры. Не буду рассказывать, чем была моя жизнь, настоящая каторга, но в то же время это было весело и радостно, после жизни в семейной тюрьме я училась свободе и никогда, ни на секунду не пожалела, что ушла. Даже в самые трудные и тягостные моменты… Дай мне еще воды.
Я налил стакан, протянул ей, она выпила мелкими глоточками.
– Чего бы я не отдала за сигарету!
– Ты шутишь?
– Я вполне серьезно.
– А потом, что потом? Сколько лет тебе было?
– Меньше, чем тебе сейчас, мне было всего шестнадцать, когда я ушла из дому, в голове ветер, одно желание – веселиться, радоваться жизни, я наделала таких глупостей, ты представить себе не можешь. Просто коллекцию собрала.
– Каких именно глупостей?
– Сейчас это все в таком далеком прошлом. Но когда я вспоминаю, то думаю, что была чокнутой. Два-три раза оказывалась действительно на грани, но это так возбуждало и пьянило. Делать все, что пожелаешь, без всяких ограничений. В том возрасте думаешь, что ты неуязвима, что можешь все себе позволить, пан или пропал, и тебе по фигу, ты только хочешь жить. Мне еще и везло. Даже когда меня сбили с ног, я приземлилась на лапы и начала все по новой. Сейчас я совсем другая, но тогда я своего не упускала. А потом была еще музыка, рок разумеется, концерты повсюду: в барах, клубах, на фестивалях. Мы были знакомы с рабочими сцены, помогали при разгрузке и монтировке, не платили за билеты, мечтали с ними работать, не очень понимая кем, наполовину фанаты, наполовину подручные. Спали где попало, ели что придется, курили напропалую. У меня была подруга-хористка, на пять лет меня старше. Однажды утром, в субботу, мы услышали по радио, что Боуи дает концерт в Бельгии в тот же вечер. Боуи, наш бог. Как объяснить, кем он был для нас? У меня были все его альбомы, я знала наизусть все его песни, он был величайшим из великих. Как выразить, что мы к нему испытывали? Нечто нутряное, физическое, неразрывное, он был воплощением музыки, мы слушали его и отпадали. Она говорит: «Поехали?» И мы поехали, вот так, руки в брюки, ни о чем не заботясь, с сотней франков на все про все. Единственное, о чем мы думали, – что услышим его вживую. На сцене.
– Это было в каком году?
– В… июле девяносто седьмого. Через час мы уже стояли у Порт-ле-ля-Шапель и голосовали. Можешь себе представить: две девчонки размахивают большим пальцем на выезде на окружную. В конце концов нам попался бельгиец на грузовике, молодой, довольно приятный парень, который нас и подобрал. Мы знали, что концерт в Бельгии, но не знали, в каком городе! На счастье, это знал водитель грузовика. «Что?! Вы не слышали о фестивале в Верхтере? – сказал он. – Да вы с какой планеты? Это самый большой рок-фестиваль в мире!» А мы – как две марсианки. Он высадил нас недалеко от Шарлеруа и объяснил, как дальше добраться до Лувена. Но это была уже Фландрия, и мы ни слова не понимали. Мы заблудились. В результате мы оказались там только часам к шести, под проливным дождем. Мы были по уши в грязи, я в кроссовках и джинсовой куртке. Откуда-то издалека доносилась музыка, но мы не могли зайти, не заплатив за билет. Мы вымотались и поссорились; она пошла в одну сторону, я в другую, обогнула забор и пробралась за грузовиком, въезжавшим на разгрузку. Я промокла до костей, но мне было плевать. Вдалеке я видела освещенную сцену, публику еще не запустили. И вдруг я его услышала. Его. Боуи. И увидела его на сцене. Это было нереально, волшебно. Я забыла все, и дождь, и холод. Он репетировал с оркестром, устанавливал баланс звука, отлаживал звукоусилители, давал указания аппаратной, микрофоны фонили, а прожектора слепили его; я подхожу ближе, совсем близко, стою внизу в двух метрах от него, не могу прийти в себя от этой невероятной к нему близости. Ты хоть понимаешь? Он был только мой, я глазам своим не верила. В тот момент я сказала себе: это сон, я сплю и сейчас проснусь в своей комнате, я закрыла глаза, открыла снова, но он был по-прежнему тут, и ничего мне не приснилось. Он велел сдвинуть назад станок с усилителями слева на эстраде, чтобы его не намочил дождь. Рабочие сцены тут же выполнили его указание. Я смотрела, как он движется с кошачьей грацией, он словно пылал изнутри. Он попросил оркестр еще раз сыграть «Ashes to Ashes»[79]; раздались первые ноты, но он тут же остановил, у него что-то не ладилось с ретрансляцией. Когда все исправили, он дал знак ударнику на начало песни, а рукой показал оркестру, чтобы замедлили ритм: