— Спорим, ты ошибаешься, — сказала я. — На шесть пенсов, что соберется вся деревня.
— Решено! — провозгласила Даффи, поплевав на ладонь и пожав мою руку.
Это первый физический контакт с сестрой с тех пор, как несколько месяцев назад они с Фели связали меня и утащили в погреб для сурового допроса в сумраке[21].
Я пожала плечами и пошла к двери. Быстрый взгляд напоследок дал мне знать, что рука Бекки Шарп продолжает механически поднимать и класть письмо, как заводной механизм.
Хотя в ее действиях было что-то умиляющее, я никак не могла понять, что именно.
На полпути по коридору до меня донеслись сердитые голоса в вестибюле. Естественно, я остановилась послушать. Я одновременно благословлена и проклята острым слухом Харриет: почти сверхъестественной чувствительностью к звукам, которую я иногда благодарю, а иногда ненавижу и никогда заранее не знаю, как будет в этот раз.
Я сразу же узнала голоса Вэла Лампмана и Филлис Уиверн.
— Да я плевать хотел, что ты там наобещала, — говорил он. — Ты просто должна сказать им, что ничего не будет.
— И выглядеть идиоткой? Подумай, Вэл. Что нам это стоит? Пара часов в день, когда мы все равно не работаем. Я делаю это в свое свободное время, и Десмонд тоже.
— Дело не в этом. Мы уже отстали от расписания, и дальше будет хуже. Патрик… Бан… И мы тут только один день. У меня просто нет ресурсов таскать ящики, чтобы ты могла изобразить из себя королеву фей.
— Ты бессердечный негодяй, — сказала она. Ее голос был холоден, как лед.
Вэл Лампман рассмеялся.
— «Стеклянное сердце». Страница девяносто три, если не ошибаюсь. Ты никогда не забываешь ни строчки, да, старушка?
Невероятно, но она засмеялась.
— Давай, Вэл, будь молодчиной. Покажи, что твое сердце — не просто кусок мяса.
— Прости, любовь моя, — сказал он. — Не в этот раз.
Повисло молчание, и я пожалела, что не вижу их лица, но я не могла пошевелиться, чтобы не выдать свое присутствие.
— Предположим, — заговорила Филлис Уиверн чуть слышно, — что я расскажу Десмонду об этом твоем интересном приключении в Букингемшире?
— Ты не осмелишься! — прошипел он. — Прекрати, Филлис, ты не посмеешь!
— Да ну?
Я поняла, что она снова на коне.
— Черт бы тебя побрал, — сказал он. — Черт, черт, черт!
Снова повисло молчание, на этот раз более долгое, и потом Вэл Лампман неожиданно произнес:
— Ну что ж, ладно. Ты поставишь свой маленький спектакль. Теперь пойдем наверх и присоединимся к остальным? Им не терпится.
Я услышала звук их шагов, поднимающихся по лестнице. Подожду еще пару секунд, подумала я, просто чтобы увериться, что они ушли.
Но не успела я пошевелиться, как кто-то выступил из тени в середину коридора.
Бан Китс!
Она меня не видела. Стояла ко мне спиной и выглядывала из-за угла в вестибюль. Было очевидно, что она подслушивала тот же разговор, что довелось услышать и мне.
Если она повернется, то окажется почти лицом к лицу со мной.
Я задержала дыхание.
Минула целая вечность, пока она наконец медленно не пошла в вестибюль и не скрылась из виду.
Я опять подождала, пока звук шагов стихнет.
— Жаль, не так ли, — сказал голос почти у меня над плечом, — когда люди не ладят?
Я чуть не выпрыгнула из кожи.
Я резко обернулась и увидела Марион Тродд с загадочной — или страдальческой — полуулыбкой на лице. Несмотря на элегантный, хорошо скроенный костюм, темные очки в роговой оправе придавали ей вид племенной принцессы, которая втерла пепел вокруг пустых черных глаз, готовясь принести жертву в джунглях.
Она все время была здесь. Подумать только, что я ее не видела и не слышала!
Мы двое стояли неподвижно, уставившись друг на друга в полутемном коридоре, не зная, что сказать.
— Извините, — произнесла я. — Я кое-что вспомнила.
Это была правда. Вспомнила я вот что: хотя я вовсе не боюсь мертвецов, среди живых есть персоны, от которых у меня мурашки по коже, и Марион Тродд — одна из них.
Я повернулась и быстро пошла прочь, до того как из ковра вылезет что-нибудь ужасное и засосет меня в ткань.
7
Отец сидел за кухонным столом, слушая тетушку Фелисити. Это больше, чем что-либо другое, заставило меня осознать, как сильно — и как быстро — съежился наш мирок.
Я молча — или мне подумалось, что молча, — скользнула в кладовую и отрезала себе ломтик рождественского пирога.
— Это все давно в прошлом, Хэвиленд. Прошло десять лет, и я молча наблюдала, как ухудшаются ваши обстоятельства, надеясь, что однажды ты возьмешься за ум…
Смехотворная ложь. Тетушка Фелисити никогда не упускала возможность вставить критическую шпильку в колесо.
— …но напрасно. Это нездоровая ситуация, что дети живут в таких варварских условиях.
Дети? Она считает нас детьми?
— Пришло время, Хэвиленд, — продолжала вещать она, — прекратить все это и найти себе жену — предпочтительно богатую. Не подобает выводку девиц воспитываться мужчиной. Они становятся дикарями. Хорошо известный факт, что они не развиваются должным образом.
— Лиззи…
— Флавия, можешь выйти, — окликнула меня тетушка Фелисити, и я зашаркала на кухню, слегка устыдившись, что меня поймали за подслушиванием.
— Понимаешь, что я имею в виду? — мрачно спросила она, тыкая в меня пальцем, ноготь которого был цвета засохшей крови.
— Я взяла кусочек рождественского пирога для Доггера, — сказала я, надеясь, что она почувствует себя ужасно. — Он так тяжело трудится… и часто не находит времени поесть.
Я взяла черный пиджак Доггера, висевший на двери, и накинула его на плечи.
— А теперь прошу извинить меня… — сказала я и вышла из кухни.
Холодный воздух щипал меня за щеки, колени и костяшки пальцев, пока я брела сквозь падающие хлопья снега. Узкая дорожка, которую кто-то расчистил лопатой, уже начинала вновь заполняться снегом.
Доггер в рабочем комбинезоне был в оранжерее, подрезая ветки падуба и омелы.
— Брр! — сказала я. — Холодно.
Поскольку он не имел склонности отвечать на болтовню, он не отреагировал.
Рождественской елки, которую нам обещал Доггер, нигде не было видно, но я подавила разочарование. У него, скорее всего, не хватило времени.
— Я принесла тебе пирог, — сказала я, отламывая половину и протягивая ему.
— Благодарю, мисс Флавия. Чайник закипает. Выпьете со мной чаю?
Точно: на садовой скамейке в задней части оранжереи на маленькой электроплите старый оловянный чайник возбужденно испускал струи пара из-под крышки и из носика.
— Надо поднять «Глэдис», — сказала я, и, пока Доггер ополаскивал две грязные чашки, я достала свой верный велосипед из угла, где он лежал, и осторожно размотала защитную упаковку, в которую после тщательного смазывания маслом Доггер убрал его на зиму.
— Выглядишь довольно неплохо, — сказала я шутливо.
«Глэдис» — велосипед марки BSA, когда-то принадлежавший Харриет.
— Довольно неплохо, — подтвердил Доггер. — Несмотря на зимнюю спячку.
Я поставила «Глэдис» на опору позади нас и пару раз нажала на звонок. Приятно услышать ее жизнерадостный голос посреди зимы.
Некоторое время мы сидели в дружеском молчании, потом я сказала:
— Она довольно красива, не так ли? Для своего возраста?
— «Глэдис»?…или мисс Уиверн?
— Что ж, обе, но я имела в виду мисс Уиверн, — сказала я, радуясь, что Доггер понял ход моей мысли. — Ты думаешь, отец на ней женится?
Доггер сделал глоток чаю, поставил чашку и выбрал веточку омелы. Он подержал ее за основание, как будто взвешивал, потом положил.
— Нет, если не захочет.
— Я думала, у нас не будет украшений, — заметила я. — Режиссер не хотел тратить время на то, чтобы их убирать, когда они начнут съемки.
— Мисс Уиверн решила иначе. Она попросила меня подобрать елку достаточных размеров для вестибюля к ее субботнему представлению.
Мои глаза расширились.
— Чтобы напомнить ей о елках ее детства. Она сказала, что ее родители всегда ставили елку.
— И она попросила тебя принести ветки падуба? И омелы?
— Да, сэр, да, сэр, три полные сумки, сэр, — улыбнулся Доггер.
Я обвила себя руками, и не только от холода. Даже самая незначительная шутка Доггера согревала мое сердце — и, возможно, делала слишком смелой.
— А твои родители? — спросила я. — Они ставили елку, имею в виду? И падуб, плющ и омелу, и всякое такое?
Доггер ответил не сразу. По его лицу пробежала легчайшая тучка.
— В той части Индии, где я жил ребенком, — наконец ответил он, — омелу и падуб нелегко найти. Кажется, я помню, что украшал манговое дерево на Рождество.
— Манговое дерево! Индия! Я не знала, что ты жил в Индии.
Доггер долго молчал.
— Но это было давным-давно, — сказал он, будто очнувшись от сна. — Как вы знаете, мисс Флавия, моя память не такая, как прежде.
— Ничего-ничего, Доггер, — ответила я, похлопывая его по ладони. — Моя тоже. Да вот, не далее как вчера я держала в руке щепотку мышьяка и куда-то положила его. И ради всего святого, не могу вспомнить, что я с ним сделала.
— Я нашел его в масленке, — сказал Доггер. — Я позволил себе вольность положить его в каретный сарай от мышей.
— Масло и остальное? — спросила я.
— Масло и остальное.
— Но не масленку?
— Но не масленку, — сказал Доггер.
Почему в мире больше нет таких людей, как Доггер?
Вспомнив отцовские приказы не болтаться под ногами, я провела остаток дня в лаборатории, внося последние поправки в консистенцию моего мощного птичьего клея. Добавка нужного количества бензина не даст ему замерзнуть.
До кануна Рождества оставалось всего сорок восемь часов, и я должна быть готова. Места для ошибки нет. У меня будет лишь один шанс пленить Деда Мороза — если он и правда существует.
Почему я так не доверяю рассказам сестер о мифах и фольклоре? Потому ли, что опыт научил меня тому, что они обе лгут? Или потому, что я действительно хочу — возможно, даже нуждаюсь в том, чтобы верить?