Руки онемели, он их практически не чувствовал. Вернуться к воротам вплавь было нереально. Плавно шевеля ногами, он доплыл до западного берега и просто не помнил, как выбрался на камни! Возможно, он поспал или повалялся в обмороке. Когда очнулся, ночь еще не кончилась. Но где-то над Пыштовкой небо уже покрывалось предутренней серостью. До горы, которую он намеревался покорить, было метров четыреста непроходимого пространства. Он решил их пройти, поскольку ноги в этот час работали лучше, чем руки. Он отдалился по узкому, заросшему можжевельником, серпантину от вод Калабановской бухты, долго лавировал между камнями, запутывая самого себя. Перебрался через русло пересохшего ручейка, где передохнул, и потащился дальше. Он поднимался на возвышенности — брал их пядь за пядью, словно укрепленные высоты, отдыхал, стараясь при этом не садиться (если сядет, уже не поднимется), тащился дальше. Иногда он скатывался вместе с осыпью, но не отчаивался, вспоминал о чем-нибудь приятном и снова шел на приступ…
Когда небо над Пыштовкой стало серым, а горы на востоке очертились оранжевой каймой, он добрался до подножия горы Каурус. Упорству майора спецназа мог бы позавидовать самый упрямый в мире кот. Он самоотверженно карабкался на склон, благо гора в этом месте была голой, как блин, и лишь в отдельных местах из нее прорывались пучки чахлой «всеядной» растительности. Для удобства он соорудил из коряги клюку, и дело пошло веселее. Он поднялся на вершину одновременно с солнышком, которое выглянуло из-за дальнего кряжа над Пыштовкой, озарив спящий поселок, изнемогающего майора, безбрежную гладь Черного моря, играющую всеми оттенками маринистских пейзажей — от лазури до бирюзы. Не сказать, что он был рад этому явлению, но принял его как должное. Чему быть, того не миновать. Он побрел дальше, опираясь на клюку, как старый дед, и через несколько минут вышел к развалинам древней генуэзской крепости, от которой не осталось ни одной стены, а имелись лишь кучки невнятных развалин, сметенные гигантским веником. Расположись эта крепость поближе к поселку, ее давно бы растащил по камешкам рачительный люд. Но в связи с приличной высотой над уровнем моря и отсутствием дороги, это было затруднительно. Мужчина с палочкой медленно брел по развалинам, направляясь к северному склону горы. Его внимание привлек вместительный спальный мешок, лежащий под руинами и совершающий возвратно-поступательные движения. Мешок определенно был не пуст. Рядом с ним наблюдались следы вчерашнего кострища, какая-то одежда, грязные шампуры, шлепанцы, полупустая пластиковая тара. Глеб приблизился, встал, опираясь на корягу. Все понятно — романтический ужин под звездами, последующие приятности в мешке. А в это время под горою шла война… «Ночующие» почуяли недоброе, завозились. Откинулся кусок материи, и наружу выбрались две физиономии — мятые, сонные, испуганные, отчаянно юные, но, слава богу, разнополые. Девчонке было лет пятнадцать, пареньку — немного больше (но права избирать и быть избранным он еще вряд ли достиг). С нескрываемым страхом они уставились на ужасного человека, который возвышался над ними и разглядывал их с недобрым, отнюдь не ленинским прищуром. От такого можно было не только испугаться, но и в штаны наложить (впрочем, сомнительно, что на них там под мешком были штаны) — какой-то зловещий, грязный с ног до головы «пилигрим», небритый, мятый, с мучительным похмельем на опухшей физиономии, да и одет непонятно во что.
— Эй, дядька, ты чего? — завозился хлопец, машинально прикрывая собой омертвевшую от страха дивчину. Молодец, глядишь, храбрец вырастет.
— Не вставайте, ребята, не вставайте, — устало возвестил Глеб, делая миролюбивый жест. — Сознательно проводим время, молодежь? Так держать. А мамки с папками знают, где вы ночью бываете? Ну, и как оно — первое знакомство с таинством интимных отношений? Недовольных нет?
— Дядька, а тебе какое дело? — Пацаненок поедал его глазами — он жутко боялся, но вместе с тем старался быть мужчиной, ощетинился, стиснул зубы, свел треугольником брови — обещающие в будущем стать густыми и красивыми.
— Да мне по барабану, — признался Глеб. — Я сам, если честно, начинал это дело примерно в вашем возрасте, так что расслабьтесь. Телефон есть?
— Нет, — пискнула девчушка и покраснела.
— Да перестаньте. — Глеб улыбнулся и быстро спрятал улыбку, представив, как она выглядит. — Мне только позвонить. Серьезно. И сразу уйду.
Пацан смотрел на него испытующе, придирчиво, недоверчиво. Он был неглуп, и что-то мешало ему отнести этого странного дядьку к заурядным бродягам.
— Не украду, не бойся, — пообещал Глеб, присел на корточки, прибрал пластик с остатками газировки и осушил в один присест. Потом достал «Катран» из ножен на поясе под дерюгой. Молодые затрепетали. Он снисходительно усмехнулся: — Не тряситесь, не зарежу. — И бросил нож парню под нос. У того от удивления отъехала челюсть. — Это нож «Катран», — объяснил Глеб. — Холодное оружие бойцов специальных подразделений. Держи. Если украду твой телефон, режь меня без смущения. Только потом не забудь отдать. Договорились? Нет, ребята, действительно, очень нужен телефон.
Поколебавшись, паренек со страхом покосился на нож и извлек из недр спального мешка вполне приличную сотовую трубку. Глеб чуть не рассмеялся — с любимыми не расстаемся?
Григорий Ильич Бекшанский отозвался на четвертом звонке. Спал товарищ начальник. В такое время обычно люди спят — если не заняты, конечно, важными делами. Глеб не стал иронизировать, повествовал лаконично, по существу, косясь на молодых ребят. А те прижались друг к дружке и, не выбираясь из мешка, поступательными движениями стали подкрадываться к разбросанной одежде.
— Фу… ну, вы там даете, Глеб… — потрясенно вымолвил командир, товарищ и наставник. — Знаешь, от тебя двое суток ни слуху ни духу, но почему-то я решил повременить волноваться. А тут, оказывается, во как все завертелось… О ребятах точно никаких известий?
— Буду искать, Григорий Ильич, — сухо отозвался Глеб. — Предпочитаю не думать о самом страшном.
— Я понял, Глеб, — крякнул капитан первого ранга, одной ногой стоящий в «могиле» (так он в своей неподражаемой манере называл пенсию). — Помощь будет. Постараюсь обойти возникшие преграды. Но ты же понимаешь, что быстро я это сделать не смогу — разве что сам усядусь на ракету и прилечу к тебе.
— Я понимаю, Григорий Ильич, — вздохнул Глеб. — Нужно объяснять, доказывать необходимость срочных действий, приводить доказательства. Вы, кстати, знаете, что главная российская беда — отнюдь не дороги?
— Я знаю, — согласился Бекшанский. — Яростное сопротивление нашему досрочному появлению на базе идет из Москвы. Главный рупор этого сопротивления — некий генерал-лейтенант Рябовский…
— Во-первых, Григорий Ильич, — перебил Глеб, — это никакой не генерал-лейтенант, а тюнингованный прапорщик. Во-вторых, готов поспорить на ящик самого дорогого в мире коньяка, что фигурант — в доле и олицетворяет «крышу» наших террористов, орудующих на «Объекте № 623». Ослушаться его приказа — святое дело. Впрочем, вам решать…
— Глеб, я все понял, — со злостью рубанул капитан первого ранга. И смилостивился: — Я сделаю все, что в моих силах. Ты уж продержись там хотя бы пару часов, лады?
— Лады, — буркнул Глеб.
— Удачи тебе, подполковник. — Голос человека и «парохода» на пару градусов потеплел.
— Вроде майором был, — засомневался Глеб.
— Ну, это как сказать, — ухмыльнулся Бекшанский и оборвал связь.
— Держи, герой-любовник. — Глеб бросил пареньку телефон. — И больше никому не давай, а то мошенников развелось… Фонарь есть? — спросил он строго.
— Держите, дяденька, — засуетился мальчишка и извлек из спального мешка небольшой, но в принципе рабочий фонарь китайского производства. — Можете не отдавать, он ничего не стоит. И ножик свой заберите… — Такое ощущение, что «молодые» подслушивали его разговор с начальством, впечатлились и невесть что подумали.
— И шли бы вы отсюда, — сказал Глеб. — Ночь закончилась, а вместе с ней и сказка. Неспокойно тут будет в обозримом будущем.
И побрел дальше, опираясь на клюку, — завершать незавершенные дела.
Пять минут спустя человек с клюкой начал спускаться с северного склона, держа курс на ориентир — расколотую пополам скалу, похожую на латинскую букву «V». Склон делался круче, приходилось передвигаться с особой осторожностью — боком, медленно переставляя ноги и прощупывая почву под ногами. Солнце поднималось выше, начинало припекать, что для октября было просто загляденьем. Но он бы предпочел прохладную погоду. Градус склона увеличивался — и стало ясно, почему в этой части горы так редко появляются люди. Подобраться сверху к запасному входу в объект было трудно, да отсюда он и не просматривался. Глеб вытягивал шею, но видел лишь шапки кустарника, произрастающего в бездне. Он успел подумать о том, что следует поискать обходную дорогу. Тут глина под ногами поплыла, он выронил палку и заскользил вниз, отчаянно пытаясь сохранить равновесие и удержаться на склоне! Но склон так некстати оборвался, и от майора спецназа могло ничего не остаться, не зацепись он за деревце-обглодыш, под углом растущее из обрыва! Деревце накренилось, он обхватил его обеими руками, подтянулся, зажав ствол между плеч. Глянул вниз, поморщился — под ногами красовалась каменистая площадка. Деревце-обглодыш оказалось как нельзя кстати. Долго провисеть на этом уродце он не мог, руки отнимались, а подтянуться и забросить ногу просто не хватало сил. Да и как подняться назад на склон? Как-то не очень удачно начинался день. Приходилось выбирать между плохим и очень плохим. Он выбрал плохое — раскачался, чтобы упасть куда угодно, только не на голый камень, оторвал руки и без всяких мыслей полетел в колючий ветвистый кустарник, который страшно ему обрадовался и долго не хотел отпускать…
Окончательно ошалевший, пребывая в отвратительном настроении, он выбрался из кустарника на каменистую площадку и меланхолично уставился на приоткрытую железную дверь. Ну, что ж, возможно, не всё так плохо…