Далее. Старший лейтенант ФСБ Валентин Смирнов. Ревность и жажда наживы толкнули его на отчаянные действия. Он наверняка что-то «раскопал» на своего начальника — полковника Рыцарева. И наверняка пытался его шантажировать. И его, так же, как и генерала Абрамова и коменданта Лескова, тоже отправили на тот свет. Третье убийство.
И, наконец, четвертое убийство — убийство сотрудника «Мосводоканала» Олега Фомина. Этот, вероятно, слишком много знал. Или слишком много запросил. Попробовал красивой жизни, вошел во вкус и…
— Я вам хоть немного помог? — прервал размышления Турецкого его собеседник.
— Думаю, да, — ответил Турецкий.
9
Дверь тихо скрипнула, и Галя открыла глаза. Темный силуэт приблизился к ней. Галя испуганно вжалась в диван. Темный силуэт остановился рядом.
— Все в порядке? — раздался негромкий, хрипловатый голос Хасана.
Галя слабо усмехнулась и ответила:
— В полном.
— Я ослабил скотч, — сказал Хасан. — Руки не должны болеть.
— Наверное. Только они об этом не знают.
— Что? — не понял иронии Хасан.
— Ничего, — сухо ответила Галя.
Он немного постоял над ней молча, затем повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился, снова повернулся к Гале и неуверенно спросил:
— Слушай, а что ты там про тюрьму говорила? Тело — это тюрьма. Ты сама это говорила.
— Я тебя… не понимаю, — испуганно прошептала Галя.
— Ты Айману сказала: в теле — как в тюрьме, в себе — как в трюме. Ты же говорила!
— А, ты об этом. — Галя облегченно вздохнула. — Это были стихи.
— Стихи… — повторил за ней Хасан. — А еще можешь?
— Что?
— Стихами разговаривать.
Галя выпрямилась, тряхнула головой, чтобы убрать с глаз непослушную челку, и проговорила негромко, с величавой торжественностью:
Высокой горести моей
Смиренные следы.
На синей варежке моей —
Две восковых слезы.
В продрогшей церковке — мороз,
Пар от дыханья — густ
И с синим ладаном слилось
Дыханье наших уст…
Галя замолчала.
— Еще! — потребовал Хасан.
Она продолжила:
Отметили ли вы, дружок,
Смиреннее всего
Среди других дымков — дымок
Дыханья моего?..
Тут в горле у Гали запершило, и она закашлялась. Хасан подождал, пока ее перестанет душить кашель, и спросил:
— Что, больно дышать?
— Да, — кивнула Галя. — Все болит.
Некоторое время Хасан молчал, стоя над Галей и разглядывая ее. Потом задумчиво сказал:
— Я бы тебя развязал, но нельзя. — Он помолчал, и, не дождавшись ответа, спросил: — Айман говорил, что ты в милиции работаешь. Это правда?
— Да.
Хасан усмехнулся:
— Что, у «черных» на улицах прописку проверяешь?
— Бандитов и убийц ловлю. Чтобы без страха по улицам ходили.
Хасан снова помолчал, обдумывая ее слова. Следующий его вопрос был совершенно неожиданным.
— Это ты сама? — спросил он.
— Что? — не поняла Галя.
— Стихи сочиняешь?
— Да, — неожиданно для себя соврала Галя.
Хасан вздохнул.
— Хорошо у тебя получается. И слова нужные находишь… А трудно это — стихи сочинять?
— Для этого нужен талант, — сказала Галя, — а он — от Бога.
— Это правда, — согласился Хасан. — Все от Аллаха. Коран тоже стихами написан. Я думаю, Аллах стихами разговаривает, и людей этому научил. А без стихов и обезьяна разговаривать умеет.
— Я тоже так думаю, — согласилась Галя, пугаясь и недоумевая, к чему весь этот разговор.
Хасан присел на край дивана рядом с Галей, сгорбившись и положив руки на колени — пружины дивана отчаянно скрипнули под тяжестью его большого тела.
— Ты это… — тихо заговорил он, поглядывая на Галю искоса, — ты расскажи Айману всё, что он просит. Все равно ведь он правду из тебя выбьет.
— Ты хочешь сказать — ты выбьешь?
— Ну я, — равнодушно признал Хасан. — Какая разница?
— Я бы сказала, но ничего не знаю. Он случайно увидел меня со следователем из прокуратуры и решил, что я с ним заодно.
— А ты?
— А я даже не понимаю, о каком деле он говорит.
Хасан приблизил к Гале лицо, будто хотел получше рассмотреть ее глаза.
— Это правда? — спросил он.
— Да, — кивнула Галя.
— Не знаю… Может, ты и врешь, но глаза у тебя смотрят хорошо. Скажи еще. Стихами.
И Галя прочла:
Бумагу и огонь, зерно и жернова,
секиры острие и усеченный волос —
Бог сохраняет все. Особенно слова
прощенья и любви, как собственный свой голос…
— Красиво, — растроганно пробормотал Хасан.
Он помолчал. Потом спросил каким-то странным, утробным голосом:
— А смерти боишься?
Вопрос его прозвучал так зловеще, что у Гали заколотилось сердце.
— Очень, — прошептала она.
— Да, — задумчиво проговорил Хасан, — все ее боятся. И я боюсь.
— Бог позволяет человеку родиться, чтобы он жил, а не чтобы умирал, — быстро сказала Галя. — Если мы кого-то убиваем, мы идем наперекор Богу.
Хасан кивнул тяжелой головой:
— Я тоже так думаю. — Он оторвал руки от колен, перевернул их и посмотрел на свои широкие ладони. — Эх, руки мои, руки… Ты знаешь, я в горах пастухом был. Вот это была жизнь! Зимой в горах снег лежит. И блестит, как стекло! — Он перевел взгляд на Галю: — Ты была когда-нибудь в горах?
— Да. В Абхазии.
Хасан вздохнул:
— Некоторые море любят, но горы лучше. Я вот что думаю: Аллах в горах живет, а не в море. А в море только холодные рыбы. И глаза у них пустые, как у мертвецов.
Хасан протянул руку к Галиному лицу. Девушка вздрогнула.
— Не бойся, — сказал Хасан.
Он осторожно провел ладонью по ее щеке, погладил ее волосы, наслаждаясь их мягкостью. Улыбнулся и сказал:
— Ты похожа на чеченку — у тебя в глазах огонь. Обидно будет, если твои глаза станут холодными, как у рыбы.
Галя поежилась.
— Холодно? — заботливо спросил Хасан.
— Руки замерзли, я их почти не чувствую.
— Дай посмотрю!
Галя повернулась к Хасану спиной. Он наклонился, взял ее руки в свои, легонько помассировал пальцами.
— Больно?
— Не знаю. Я ничего не чувствую, — ответила девушка.
— Это из-за того, что они связаны. Кровь не поступает. Если сильно стянуть, руки могут совсем умереть. У моего друга так было.
И вновь при звуках этого монотонного зловещего голоса Галю забил озноб.
— Прости, — сказал Хасан, — я не хотел тебя напугать. Я ослаблю скотч, чтобы ты могла немного двигать руками. Но если ты захочешь его растянуть, он как леска вопьется в твои запястья. Тогда твои руки умрут, и я ничем уже не смогу тебе помочь. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Да.
— Хорошо.
Хасан занялся ее руками. Было больно, и Галя до крови закусила губу.
— Ну вот, — сказал Хасан. — Пошевели пальцами.
Галя пошевелила.
— Теперь все будет хорошо, — сказал Хасан. Он встал с дивана. — Мне нужно идти. Если хочешь в туалет, я…
— Нет! — резко сказала Галя, которая сгорала от стыда при одном воспоминании о том, как Хасан помогал ей «сделать дело» полтора часа назад.
— Ладно, — спокойно сказал Хасан. — Айман сейчас занят. Как только он освободится, мы придем и будем с тобой говорить. Постарайся его не рассердить. А пока поспи. — Он улыбнулся мягкой, почти отеческой улыбкой.
Закрыв за собой дверь, Хасан поднял руку, сжал ее в кулак и крепко впился зубами в костяшку сустава. Подождал, пока выступит кровь, потом вынул кулак изо рта, удовлетворенно кивнул и двинулся дальше.
Айман аль-Адель сидел на диване с тетрадью в руке и что-то писал в ней. Вид у него был сосредоточенный. Хасан подошел к дивану и остановился. Айман оторвался от работы и поднял взгляд на Хасана.
— Чего тебе? — недовольно спросил он.
— Слушай, Айман, эта девушка… — медленно начал Хасан, но Айман его быстро перебил:
— Что с ней?
— Похоже, она и правда ничего не знает.
— Да ну?
— Да, — сказал Хасан. Затем криво ухмыльнулся и добавил: — Я только что был у нее.
Айман вскинул черные брови:
— Ты с ней разговаривал?
Хасан посмотрел на свой окровавленный кулак, облизнул губы и угрюмо ответил:
— Да.
Айман тоже посмотрел на кулак Хасана. Усмехнулся:
— Я вижу. Что же она тебе сказала?
— Она сказала, что ничего не знает. Она сильно напугана, поэтому говорит правду.
— Ты что, бил ее? — с усмешкой спросил Айман.
Хасан пожал широкими плечами:
— Так, немного. Она упиралась.
— И я ее понимаю, — все тем же ироничным голосом заметил Айман. — Любишь русских девушек, да, брат?
— Всяких люблю, — просто ответил Хасан. — Но она ничего про расследование не знает. Это точно, Айман.
— Это уже не имеет значения, — махнул рукой Айман. — Если она тебе так нравится, можешь с ней еще часок поразвлечься. До темноты.
— А потом? — спросил Хасан.
— Потом уведешь ее в лес и сделаешь так, чтобы она уже никогда и никому ничего не рассказала.
— Я? — растерянно переспросил Хасан.
Айман с усмешкой кивнул:
— Да, Хасан, ты. Возьмешь с собой Апти Вашаева. Надеюсь, справитесь вдвоем? Или мне пойти с вами?
— Справимся, — выдохнул Хасан.
— Вот и хорошо. А теперь иди. Операция через два дня, у меня много работы.
И Айман вновь углубился в расчеты.
10
Полковник Рыцарев открыл дверь в квартиру Ники своим ключом. Ему было приятно чувствовать себя человеком, возвращающимся с работы туда, где его ждет любимая женщина.
Ростислав Вадимович терпеть не мог слова «любовница». В нем звучало что-то пошлое, приземленное; так можно было называть девку, которой удовлетворяешь сексуальный голод. Но к Нике Рыцарев относился совершенно иначе. Ника никогда не позволила бы себе спутаться с мужиком из-за денег. Она была слишком горда для этого. Девушка иногда дразнила Рыцарева тем, что уйдет к другому, побогаче и посолидней его, но Ростислав Вадимович знал, что это только слова.