— Это от тебя зависит. Мне нужно только то, чтобы ты нашла и уничтожила свиток с алой лентой. И не вздумай его читать!
— Но я не знаю, где он. Может, Вы дадите какую-нибудь зацепку…
— Не многовато ли ты хочешь?
— Но я ведь должна… Я хотела лишь…
— Да с собой он его носит! Довольна?
— Но как я его…
— Это уже не мое дело.
— Понимаю, — кивнула девушка. — Но я надеялась на какую-то помощь… Его ведь можно забрать, только убив Маргулая, но, как убить колдуна, я не знаю.
— Убивают всегда одинаково, — отрезал Мериад. — Ну, на что ты там еще надеялась?
— Видите ли, Вы, вы все этого хотели, чтобы я убила Маргулая, но…
— Ребёнок! — вздохнул бог. — Ты до сих пор не поняла, чего мы действительно от тебя хотели. Убийство уместно только там, где больна душа. Пользоваться этим лекарством нужно умело, в умеренных дозах, и очень осторожно. И тем, кто имеет на это право.
Принцесса виновато кивнула.
— Ты хоть что-нибудь поняла или тебе объяснить проще?
— Поняла, — вздохнула она.
— Ничего ты не поняла — в твоей голове по-прежнему пусто.
В комнате повисло неприятное тяжёлое молчание.
— Ладно, попробуем по-другому. Ты играешь в шахматы?
— Да, но не слишком успешно, — в недоумении ответила девушка.
— Тогда я попробую тебе объяснить… Конечно, это не одно и то же, но всё-таки доступнее твоему пониманию, чем рассуждения о природе убийства. Так вот, жизнь — это шахматная партия. Любая жизнь. Твоя тоже. Ты передвигаешь фигуры — принимаешь решения, чтобы придти к конечной цели — поставить шах и мат королю. Главное в игре — вовсе не взятие чужих фигур, а конечная цель, конечная цель при минимуме потерь. Передвигая фигуры по доске, постарайся не ошибиться.
— Постараюсь, — прошептала Стелла. — А как… как там Маркус? Маргины до сих пор ищут меня?
— Слишком много вопросов.
— Может, Вы хотя бы на один ответите? Ну, пожалуйста, Всемогущий! — Она молитвенно сложила руки на груди.
Мериад отрицательно покачал головой.
— Нет, иначе ты начнёшь переживать, думать… Легче сделать шаг с закрытыми глазами — тогда и пустота покажется твёрдым полом. А в твоём случае пустоты гораздо больше, чем земли.
Ей пришлось довольствоваться этой пространной философской фразой. Одно слово — боги! Чего от них ещё ожидать, кроме поучений, бессмысленных наставлений и размышлений на вечные темы? Можно подумать, ей станет лучше оттого, что он философствует о смерти, человеческой жизни, вместо того, чтобы помочь. Помочь делом, а не советом! До чего все они падки на слова, иногда просто диву даёшься.
На следующее утро, после завтрака бог нанёс ей ещё один визит, на этот раз очень короткий.
— Пора! — сказал он. — У тебя ещё есть кое-какие обязанности на земле. И, так и быть, я позабочусь о том, чтобы Маргулай не вспомнил о том, что умеет колдовать. Хотя, если честно, ты этого не заслужила.
Стелла хотела поблагодарить его, но не успела — перед глазами все поплыло…
Глава VII
Маркусу казалось, что ещё немного — и его голова отвалится. Он не чувствовал ни рук, ни ног, но стойко держался, крепко сжав зубы, не позволяя себе кричать. Крик, по его мнению, был признаком слабости.
Высокий маргин в красной маске, закрывавшей половину лица, лениво обмакнул в каком-то растворе кнут и в очередной раз прошёлся им по телу пленника.
— Послушай, мне это надоело, — сказал он товарищу, дремавшему на чурбане с пером и бумагой в руках. — Хоть бы кричал, что ли! А то висит тут, молчит, как рыба, — будто и не человека бьёшь.
— А ты и бьёшь не человека, — потянувшись и эффектно зевнув, ответил писарь. — Он же принц!
— А давай мы этого принца немного поджарим? Не люблю я в тишине работать.
— Думаешь, поможет? — с сомнением покачал головой маргин.
— Знаешь, все люди, независимо от происхождения, испытывают слабость к раскалённому железу. Стоит им поставить тавро — так они готовы собственную мать продать.
— Этот не продаст — он молчун. Я тут битых два часа сижу — хоть бы слово записал! Нечего сказать, интересная работенка!
Заскрипела железная дверь, и в полосу света вошёл Маргулай.
— Ну? — нетерпеливо бросил он палачу.
— Молчит. Разрешите мне ему рёбрышки пощекотать!
— Успеешь ещё, — охладил его пыл колдун.
С сомнением осмотрев предложенный в качестве стула чурбан, на котором только что сидел писарь, Маргулай тяжело опустился на него и потребовал записи допроса обвиняемого. Быстро пробежав их глазами, он нахмурился и рявкнул:
— Это ещё что такое? Тут одни вопросы.
— Так оно и есть, господин. Допрашиваемый молчит, проявляя достойную похвал стойкость. Можете сами убедиться, допрос вёлся по всем правилам.
Он с гордостью указал на испещрённое кровоподтёками тело принца.
— Вот, это моя работа, — вытянувшись, выступил вперёд палач. — Допрос третьей степени.
— Скорее, второй, — усмехнулся Маргулай.
— Прикажите переходить к первой? — с готовностью спросил маргин.
— Нет, пожалуй, на сегодня хватит. Отвяжите его и приведите в порядок. Пусть подумает над тем, что будет отвечать завтра.
— То же, что и сегодня, — подал хриплый голос Маркус.
— Браво! — захлопал в ладоши колдун. — Молодой человек заговорил! Дайте ему воды и прикройте чем-нибудь — а то смотреть противно.
— Надеюсь, — обратился он к палачу, — членовредительством не занимались?
— Нет пока, — осклабился тот и подмигнул принцу.
Маркус почувствовал некоторое облегчение, когда его опустили на пол и дали напиться. Он пил жадно, большими глотками, раздумывая над тем, хватит ли ему сил и завтра так же стойко выдерживать все пытки.
В нём вдруг проснулось геройство и желание умереть мучеником — к сожалению, не за веру, но хотя бы за «правое дело». Перед мысленным взором уже роились картины романтического будущего: ясное утро в Джосии, плачущие девушки, увитый цветами гроб — и он, мертвенно-бледный, но с гордой улыбкой на посиневших губах и сознанием до конца выполненного долга. В прочем, посиневшие губы можно убрать — они как-то не вписываются в общую картину.
На сегодня страдания принца закончились. По приказу Маргулая ему принесли чистую одежду и, подхватив под руки, потащили не в камеру, а в комнату — предел мечтаний новоиспеченного мученика.
Маргулай не любил пыток. Вернее, он не любил смотреть, как пытают людей, зато приказы, сопряжённые с чужими страданиями, отдавал охотно.
Вернувшись к себе, колдун велел принести вина. Неприятный осадок, оставшийся после посещения «владений палача» постепенно таял, его место заняла жажда удовольствий. К его услугам были служанки, танцовщицы, охотничьи угодья — и люди, пожалуй, самое забавное из его развлечений. Маргулай не раз любил повторять, что готов часами наблюдать за глупостями людей через холодное стекло магического зеркала.
Захмелевший Маргулай развалился на кушетке — он любил комфорт, и его покои были заставлены разнообразной мягкой мебелью — и услаждал свой мутнеющий взор кружением ног танцовщиц. Он по-своему любил их, дарил серьги из золотых монет, — никчёмные безделушки, всего лишь жёлтые кругляшки — дарил десятками, но так и не заставил их полюбить себя. Они танцевали для него, эти чёрноволосые девушки с горящими, словно угли, глазами, танцевали и мечтали видеть его мёртвым.
Утомлённый мельканием стройных тел в ярких одеждах, колдун заснул. Девушки тут же остановились и вопросительно посмотрели на дворцового распорядителя.
— Что встали? — усмехнулся тот. — Танцуйте!
— Но господин спит, — робко возразила одна из танцовщиц, самая юная, ещё не понимавшая, что она всего лишь игрушка. Она была красива и нравилась дворцовому смотрителю. Все, кто танцевали здесь, прошли через его руки, были выбраны его опытным глазом и куплены у родителей в своеобразное рабство, рабство, при котором девушки формально оставались свободными.
— Всё равно танцуйте, — безразлично бросил через плечо он и, прищурившись, добавил: — А ты подойди ближе.
— Не подойду! — грозно сверкнула глазами девушка. — Для шакала будет лишь падаль.
Ему пришлось промолчать: господину тоже нравилась эта танцовщица, а смотритель давно балансировал на грани немилости. Танцовщица была слишком заносчивой, гордой, её следовало проучить плетьми, но, оставаясь наедине с Маргулаем, она умела изгибаться, как змея, мечтая о свободе, но не решаясь на открытый бунт против силы, сдерживаемая почти животным страхом.
А Маркус лежал на соломенном тюфяке и боялся пошевелиться. Тело ныло, любое движение причиняло нестерпимую боль. Вот тебе и принц! Оказывается, от физических страданий никто не застрахован.
Казалось бы, пора забыть об игре в молчанку — угрозы палачей (а, по большому счёту, Маргулая) были реальны. Интуиция подсказывала, что чудовищные эксперименты над ним только начинаются, и если он смог вытерпеть всю эту боль сегодня, это вовсе не означает, что завтра он не проговориться.
Маркус осторожно переменил положение руки — она затекла — и тихо застонал. Кровь запеклась; ткань рубашки прилипла к телу и при попытке пошевелиться натягивалась до предела, причиняя дополнительные мучения.
Наконец он принял более-менее удобное положение и задумался. О чём? О Стелле, о том, что она должна его спасти.
Честно говоря, вся его бравада перед палачами основывалась на непоколебимой вере в своё скорое освобождение, как будто не было смерти, как будто его не могли на всю жизнь сделать калекой, предать унизительной казни по надуманному обвинению, основанному на несуществующих законах. Законы… В некоторых случаях они переписываются так просто!
Он жил надеждой, стискивая зубы, терпел, мечтая потом отомстить им за всё, отомстить в трёхкратном размере. Он глубоко презирал их, своих палачей, мучителей, говоривших о нём, как о вещи (о нём, о человеке!), презирал, но вёл точный счёт всем сказанным словам, всем их движениям и помыслам.
Но пока у них была власть, а у него лишь многовековая вера человечества в непременную победу добра над злом.