Рядом с письменным столом на полке стояла большая клетка с попугаем яркой красно-голубой расцветки. Попугай повис на жердочке головой вниз. Неожиданно для себя Майкл заметил:
— В том, что начальник тюрьмы держит в клетке птицу, есть некоторая ирония.
Дэвид Джерроу улыбнулся.
— В этом даже больше иронии, чем может показаться на первый взгляд, святой отец. За этой птичкой присматривала Кейт Доуни. Теперь она на свободе, а птица — по-прежнему в клетке. Такая уж ее птичья судьба.
Повисла короткая пауза. Странное выражение отразилось на лице начальника и исчезло еще до того, как священник смог истолковать его.
— Вы не знакомы с Кейт?
— Я знаю ее сестру-близнеца, что, возможно, одно и то же, а может, и нет. Мне просто жизненно необходимо найти ее, и поскорее. Сейчас она может находиться где угодно.
Дэвид Джерроу покачал головой.
— Преступники не уходят в никуда, навстречу солнцу, а преступники с пожизненным сроком тем более. Регулярное сообщение места жительства является одним из условий освобождения. Кейт поехала в Бристоль, там живет ее отец.
Начальник встал из-за стола и направился к двери, бросив через плечо:
— Пойдемте-ка посмотрим компьютерные данные. Вот здесь. — Он набрал серию цифровых кодов. — Записи о передвижениях, — объяснил Дэвид Джерроу. — Оперативный поиск информации. Нажатием одной кнопки можно узнать, где она содержалась.
На экране высветилось имя.
— Подождите, — сказал отец Майкл. — Она же не Дин.
— Нет, Катарина Доуни теперь — Кейт Дин. Дело в том, что только старшие офицеры имеют доступ к ее подлинному имени. С момента поступления в специнтернат она жила под фамилией Дин. — Он внимательно посмотрел на священника. — Вам известно, какого рода преступление она совершила?
— Конечно. Я сразу не сообразил. Иначе ей бы не избежать преследований.
Дэвид Джерроу кивнул.
— Время от времени случаются утечки информации, какие бы меры предосторожности мы ни принимали. — Он повернул голову к монитору. — Это одна из причин регулярных передвижений пожизненно осужденных. Любому преступнику, совершившему детоубийство, в тюрьме приходится несладко, женщинам особенно.
Вглядываясь через плечо Дэвида Джерроу в монитор, отец Майкл увидел строчку «Приговор». В графе напротив было написано «99 лет».
— Боже мой! — воскликнул он.
— Конечно, — сказал Джерроу, — пожизненный срок — это пожизненный срок, то есть вся человеческая жизнь. Если она доживет до ста четырех лет, сто четыре года и будут ее сроком. Но компьютерная программа требует конкретной цифры.
— Вы хотите сказать, что осужденный пожизненно никогда не будет свободен? Не знал этого.
— К сожалению, преступники также редко бывают осведомлены об этом, когда совершают убийство. — Он вновь обратился к компьютеру. — Кейт освобождена условно. — Он замолчал на мгновение. — Любое нарушение порядка, банальный дебош или скандал в пьяном виде — и ее отправят обратно за решетку. — Он указал на монитор. — Вот ее адрес. — Он переписал его на листок бумаги. — Телефона нет.
— Черт побери! — вырвалось у Майкла.
— Могу сделать для вас еще кое-что. Есть у нас одна приятная леди, ее зовут Лаура Пегрэм, с которой, думаю, вам стоит побеседовать.
Лаура Пегрэм оказалась ведущим специалистом службы психологической помощи тюрьмы Холлоуэй. Ее кабинет был расположен этажом ниже, в ярко освещенном коридоре, за зарешеченной узкими металлическими прутьями дверью. Судя по всему, она делила его с двумя другими сотрудниками — в кабинете стояло три рабочих стола. Ожидая прихода Лауры, Майкл осмотрелся: палас дымчато-серого цвета на полу, высокие металлические шкафы с ящиками, пара репродукций картин импрессионистов. К большой доске объявлений было приклеено множество ярких записок. Телефоны на всех трех столах беспрерывно звонили, но поднять трубку было некому.
Опоздав на две минуты Лаура Пегрэм стремительно — очевидно, таким был привычный ритм ее жизни — уверенным шагом вошла в кабинет. Ее обесцвеченные волосы, небрежно торчавшие в разные стороны, напоминали яркий цветок одуванчика.
— Отец Майкл? Извините, что заставила себя ждать, — произнесла она на одном дыхании.
Она бросила вместительную сумку на один из столов. Затем направилась к подоконнику включить электрический чайник. Когда она проходила мимо, Майкл уловил аромат ее духов.
— Кофе. Я просто умру, если не выпью чашку кофе. Вы составите мне компанию?
— Не откажусь, спасибо. Без сахара.
Он взглядом следил за тем, как она насыпает кофейные гранулы в чашку, и невольно любовался ее длинными безупречными ногами и ярким, ладно сидящим костюмом.
— Теперь, — сказала она, присаживаясь на краешек стола, — поговорим о Кейт Дин, то есть Кейт Доуни.
Он рассказал ей о сестрах-близнецах, об обстоятельствах, разлучивших девочек, и о болезни сестры Гидеон.
— Мне необходимо, как мне кажется, знать, что Кейт представляет из себя сейчас. Прямо отсюда я еду в Бристоль, и мне хотелось бы морально подготовиться к тому, что я увижу. Повидаться с ней здесь — это одно. Здесь она… — Отец Майкл замялся, пытаясь подыскать подходящее слово.
— …осужденная, — подсказала Лаура.
— Именно. И совсем другое — рыскать по всему городу в поисках женщины, которая… которая способна… — Он намеренно оставил фразу недосказанной.
Она кивнула.
— …которая способна на убийство и приговорена к пожизненному сроку. — Лаура в задумчивости отпила кофе. — Надо полагать… — Она остановила взгляд на черной сутане с белым воротничком — одеяние, специально выбранное им для посещения тюрьмы, и деликатно добавила: — Надо полагать, вам не приходилось общаться с убийцами.
— Я видел смерть, когда находился в Африке с миссией. Но большая часть убийств была результатом междоусобных конфликтов. А это — совсем другое. Меня беспокоит то, что я даже не знаю, как себя вести с этой девушкой.
— Кейт Доуни — совсем не то, что вы ожидаете увидеть. По правде сказать, я сама не ожидала увидеть ее такой. У большинства здешних заключенных обычная биография. Сняли кассу в магазине, кого-то случайно прирезали при ограблении, махинации с документами и кредитками, приставали к прохожим. Много поджигательниц. Совершенные ими преступления подчиняются традиционным схемам. Они закономерны и предсказуемы. Сказывается дурное влияние семьи или компании дружков. Многие совершают мелкие преступления с самого детства.
Лаура Пегрэм дождалась, когда телефон перестанет звонить, сняла трубку и положила ее на стол.
— Случайные убийцы, — продолжала она, — совсем иная категория людей. Они могут принадлежать к любой социальной группе и не имеют никаких возрастных ограничений. У них отсутствуют четко отработанные схемы преступления. Они лишь однажды совершают этот страшный поступок с далеко идущими последствиями. Все они с трудом ориентируются в тюремной системе отношений. В тюремных стенах они не находят своей ниши. Они всегда одиночки.
— Как насчет Кейт Дин?
— У таких, как Кейт, возникают трудности особого рода. Она вкушала прелести тюрьмы с двенадцати лет. Здесь на каждом шагу сталкиваешься с тем, что называется деградацией личности. Это губительно для заключенного с пожизненным сроком. Я бы сказала, что впоследствии такие люди потеряны для общества, они не находят в нем своего места. Но у Кейт оказалась на редкость крепкая психологическая конституция. Она переспорила свою судьбу. Каким-то странным образом ей удавалось держаться в стороне, обособленно, вне тюремных разборок.
— Посадить за решетку двенадцатилетнего ребенка, если вдуматься, варварство. Странно, но только сейчас мне это пришло в голову.
— Да, это ужасно, — страстно заговорила она, вскинув голову от негодования. — Если вы читали репортажи о заседаниях суда — их было несметное количество, — вы поймете, о чем я говорю. Когда произошла эта история, я была студенткой, этот случай широко нами обсуждался. Я была потрясена, воочию увидев, как действует система британского правосудия. Или, выражаясь точнее, бездействует, — мрачно добавила она. — Суду ничего не было известно об условиях жизни девочки в семье. Каким же образом судьи могли понять и разобраться в том, что произошло? Суд признал ее виновной, не приняв во внимание смягчающие обстоятельства.
— Общество считает себя вправе требовать возмездия за убийство маленького ребенка.
— Может быть, — вздохнула она. — За последние годы мы узнали о Кейт много любопытного. Но даже несмотря на это, держу пари, что окажись Кейт в руках правосудия сегодня, ни у кого так бы и не возникло вопроса «почему?». Никто бы не вспомнил о ее возрасте, не потрудился выяснить, имелись ли смягчающие вину обстоятельства. Никто не стал этого делать, потому что ответы могли бы раскрыть нелицеприятную правду о нас самих, о нашей семейной жизни, ценностях и устремлениях. Поэтому все малодушно промолчали. И тем самым предали Кейт. Да, предали, — повторила она.
Лаура выглянула в окно. Майкл последовал за ее взглядом. За окном — современного вида многоэтажка с квартирами для офицерского состава, за ней — непривычно низкая, изогнутая по периметру тюремная стена.
— Подобные преступления, как правило, предполагают у исполнителя наличие определенных психопатологических расстройств, — говорила она. — Что касается Кейт, сколь-нибудь значимых психических аномалий я не обнаружила. — Она посмотрела на него. — Но ведь должно же быть хоть что-то, что нам следовало бы знать. В детстве, например. Пусть мы не смогли бы объяснить, что побудило ее к убийству, но, возможно, это заставило бы нас по-другому взглянуть на случившееся.
— На прошлой неделе я перечитывал газетные статьи. Вы правы. Никаких упоминаний об отношениях в семье. Лишь в одной статье было мимоходом отмечено, что ее родители, сидя рядом, не делали ни малейших попыток утешить ее или подойти к ней. Даже тогда, когда она сама тянулась к ним.
Психоаналитик кивнула.
— Безусловно, родители страшно виноваты перед своими детьми. Едва ли они способны самостоятельно решить свои проблемы, поэтому немудрено, что своих детей они также не смогли научить справляться с жизненными неудачами. Их горе, по мере того как они пытались разобраться в трагедии, усугубилось трудностями в семье, возрастом жертвы, возрастом собственного ребенка. — Она помолчала. — Приговор суда тяжким грузом лег не только на плечи юной преступницы, но и на плечи семьи. Пытаясь разобраться в причинах трагедии, они переживали ее вновь и вновь, все больше зацикливаясь на ней. Окружающие выказывали по отношению к ним равнодушное презрение, им было глубоко наплевать на их страдания, разве что кому-нибудь приходило в голову написать га