Борис Арнольдович стоял на ветке, прислонившись к шершавому стволу, вглядывался в блаженные лица соседей и знакомых. А соседи и знакомые пребывали в нирване и не видели, что их бесцеремонно разглядывают.
Борис Арнольдович усмехнулся, послюнил палец, протер им глаза. И вдруг в нем тихо-тихо шевельнулось какое-то неясное желание. Не было, не было — и вдруг шевельнулось! Совершенно новое, абсолютно неясное желание!..
Человек внимательно прислушался к себе — вдруг отчетливо понял, что ему тоже хочется искаться. Это был естественный итог, такого итога, следовало ожидать. Антисанитария, чужое гнездо, чужой мир, жара да еще заразительный пример окружающих. Борис Арнольдович попытался ужаснуться от того, что его посетило столь дикое желание, и не смог. А, плевать! Сколько уже этих признаков одичания, одним больше, одним меньше — какая разница. И нечего каждый раз психовать.
Напрягая зрение, Борис Арнольдович попытался сосредоточиться на своей покрытой волосом груди, а когда это удалось, увидел, что да, действительно меж волосинами неторопливо, деловито и по-хозяйски и пробирается некое насекомое. Блоха ли это, а может, всего лишь какой-нибудь безобидный древесный жучок-паучок, Борис Арнольдович в точности знать, конечно, не мог, ибо живых, а также мертвых блох ни разу в жизни не видел. Как-то вот не приходилось. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме как обратиться за консультацией.
— Нинель, можно вас на минуточку? — позвал он.
— Всегда пожалуйста! — с готовностью отозвалась Нинель, уже успевшая закончить приятную утреннюю процедуру.
— Мне, право, неловко…
— Ах, бросьте, Борис Арнольдович, деликатничать, в конце концов я же к вам прикреплена! К кому же вы еще должны обращаться?
— Ну все-таки вы женщина… — сказав это, Борис Арнольдович смутился еще больше. «Что я несу?» — вспыхнуло в голове, и он заторопился: — Вы гляньте только и больше ничего! Вот гляньте, это кто? Блоха?
Но Нинель не просто глянула. Она деловито обнюхала и осмотрела все возможные места скопления насекомых. Борис Арнольдович стоял в это время ни жив, ни мертв, дошло дело и до груди. Насекомое за это время уже одолело значительный путь и, вероятно, притомившись, остановилось отдохнуть. Может быть, подкормиться. Кто знает, что у насекомого на уме.
Нинель двумя пальцами извлекла добычу на свет, понюхала, лизнула ее для верности. Добыча притворилась мертвой и совсем перестала шевелить лапками. Но разве Нинель проведешь.
— Да, это, безусловно, она, — сделала квалифицированное заключение Нинель.
Она сунула блоху Борису Арнольдовичу в самый нос, чтобы он ее как следует запомнил, резко щелкнула зубами. И все. Насекомого не стало. Борис Арнольдович только-только ощутил гадливость, а уж все кончилось. Еще две блохи были выловлены на голове.
— Не переживайте, — утешала Бориса Арнольдовича Нинель, — я не думаю, что эти звери уже свили гнезда и обзавелись семьями в вашей жидкой растительности. Это, скорей всего, животные пришлые и случайные. Пока вы не покроетесь настоящей шерстью, данные конкретные насекомые вам не грозят. Хотя, конечно, контактируя с нами, вы не можете рассчитывать на стерильность. Но это пустяки. Забежит одна-другая да тут же и выбежит. Жить не останется.
— Дихлофосу бы достать, — растерянно промямлил Борис Арнольдович, — или хотя бы дусту…
— Куда хватили! — рассмеялась Нинель. — От этих веществ одни названия остались…
За полдня ничего особо примечательного не произошло. Позавтракали, проводили Калерию и Елизавету в школу, которая, кстати, была там, где по вечерам происходили мероприятия взрослых. Потом Борис Арнольдович достроил свое гнездо. Нинель ему уже почти не подсказывала, только в необходимых случаях останавливала его инженерно-новаторский зуд, постоянно норовящий вступить в роковые противоречия с главной заповедью.
И все-таки Борис Арнольдович сделал внутри кокона несколько специальных крючочков для своих плавательных принадлежностей, а также и для других личных вещей, которые могут появиться в будущем. Нинель отговаривала упрямца, зачем лишний раз возбуждать общественное мнение, тем более если хочешь, чтобы на тебя поменьше обращали внимание, но он все равно сделал по-своему. Дескать, внутри кокона никто не увидит.
Гнездо было окончательно готово в тот как раз момент, когда на нижних ярусах стало нечем дышать и пора было подниматься наверх.
Борис Арнольдович и Нинель лежали на пружинящих ветках, словно в гамаках, делали вид, будто только тем и занимаются, что читают художественную литературу, а сами болтали о том о сем. Кое-что из уже известного Борис Арнольдович при этом уточнял, кое-что узнавал вновь, но в основном им владело такое чувство, словно самое главное, а также второстепенное, а также и третьестепенное ему уже более-менее ясно. Остались только некоторые штрихи.
— А где то место, на котором вы меня впервые увидели и спасли, — спрашивал Борис Арнольдович, — понимаете, где-то ведь там находится переход…
— Самой собой, — отвечала Нинель, глядя мимо страницы, — я покажу вам туда дорогу. Хотите, можем отправиться прямо сейчас? Но имейте в виду, вам надо так научиться ориентироваться в джунглях, как вы ориентировались в вашем родном мире. Хотя там было, насколько я понимаю, намного проще. Вы пользовались транспортом и могли не знать всех путей-дорог.
Здесь же нужно усвоить наши методы ориентирования. Да, у нас, четвероруких, неважный слух. Но очень хорошее зрение. И будьте уверены, нас с вами всегда кто-нибудь, кого не видим мы, видит, ибо не знаем, к какой именно щели приблизить свой глаз и когда.
Запомните, за вами постоянно кто-нибудь следит. Постоянно! И днем, и ночью. За вами следят тысячи добровольцев и следят не затем, чтобы донести о ваших делах начальству, а просто так. Вековая привычка. Но стоит вам двинуться в путь, как сразу начальству это станет известно. И оно обязано будет организовать погоню. Хочется ему этого или нет.
Таким образом, вы должны идти к цели кратчайшим путем. Ваша резвость к тому же оставляет желать лучшего. И если побег не удастся, вам придется скрываться от преследователей, по крайней мере, пытаться это сделать. Как же, не умея хорошо ориентироваться?
— Ну, допустим, это так, но сколько времени мне потребуется, чтобы овладеть навыками столь совершенного ориентирования? А может, за это время у меня уже вырастет хвост? Куда мне тогда с ним бежать? В зоопарк?
— Да что вы все о хвосте, все хвостом измеряете? Надо больше путешествовать по Острову, и навык появится быстро.
— Так что же мы теряем время? — весело вскочил Борис Арнольдович. — Вперед, на пастбище!
— Ну что ж, тогда нам — туда…
Борис Арнольдович рванул первым. Но, сделав один или два перелета, вдруг резко остановился.
— А если Мардарий искать станет? Если ему поступит команда тащить меня к Генеральному? А нас нет?
— Вряд ли. Поздно уж. Дело к вечеру. Но если Мардарию вы все-таки понадобитесь, он вас сразу разыщет, где б вы ни находились. Можете не сомневаться.
Солнце жарило вовсю. Ни одного облачка не было, куда ни глянь. Даже самого ничтожного клочка тумана.
— Нинель, неужели у вас никогда не бывает облаков? Ваше небо прекрасно, однако утомляет однообразием…
— Подождите, будут вам и облака, если задержитесь у нас еще на месяц. Будет этого добра навалом. Надоест еще больше, чем чистое небо. Начнется сезон дождей. Не сразу, конечно, постепенно небо станет заполняться облаками, пока не покроется ими сплошь. И зарядят дожди. Прекратится выдача книг. Сделается тоскливо, уныло. Никаких культурно-массовых мероприятий.
Но в такую погоду надо будет ежедневно тащиться на пастбище, выискивать оставшиеся плоды. А потом и голодать, точнее, жить за счет внутренних ресурсов. Будем сидеть в покрывающихся вездесущей плесенью коконах, ощущая, как и сами неотвратимо покрываемся плесенью, будем глядеть на низкое серое небо, уже не веря, что где-то там, за облаками, еще может существовать солнце…
К сказанному стоит добавить, что именно на сезон дождей приходится основная часть смертей. Умирают не только старики, дотянувшие до естественного предела, но и молодые, срываясь с осклизлых ветвей. Да еще число самоубийств резко увеличивается.
Мало этого. В период дождей крайне пассивны хищники и трупоеды. Они кормятся редко и мало. Отданный на съедение порой по нескольку дней лежит убитый, а не съеденный. Запах протухающих мертвецов, поднимаясь снизу, заполняет все пространство. От него нет никакого спасения. Весь окружающий мир начинает пахнуть мертвецами. Начинает казаться, что и мы, живые, тоже мертвецы. Только покуда не упавшие с дерева.
Люди в сезон дождей уповают только друг на друга. Близкие люди — на близких людей. Уповают, конечно, и на Бога, но Бог, по-видимому, не находит веских причин отменить сезон дождей. Во всяком случае, он не делал этого еще ни разу. И то сказать — что будет с джунглями, если вообще не станет дождей?..
К счастью, у меня есть Калерия и Елизавета. И я не так одинока, как некоторые. Правда, мужа у меня нет. Это плохо. Потому что чем более человек одинок, тем меньше у него надежды пережить очередной период дождей. И наоборот.
— А не лучше ли на период дождей впадать в спячку? — спросил Борис Арнольдович таким тоном, словно сам он впадает в спячку в любое удобное для него время.
— Это было бы, наверное, неплохо, мы постепенно к этому, вероятно, придем, уже теперь некоторые в сезон дождей спят по двадцать часов в сутки, такие, как наш Мардарий, например. У них повышенная приспособляемость…
Так за разговором Борис Арнольдович и Нинель добрались до пастбища.
— О-о-о! Кто к нам пришел!
— Кого я вижу!
— Потребители общественных фондов пожаловали!
— Соизволили поглядеть, как живут рядовые едоки, как они мирно пасутся на тучных лугах нашего благословенного Острова!
Такие шутливые реплики слышались отовсюду. И теплая волна вдруг шевельнулась в сердце Бориса Арнольдовича. Вот он уже почти и своим стал в этом диковинном мире, вот уже он и не сможет никогда забыть этих разумных обезьян, как и они его никогда не забудут…